Люди склонны переносить на прошлое восприятие настоящего. Люди склонны рассматривать прошлое в контексте настоящего.

Например, мы судим о Декарте и его философии строго по тому, что он писал. Но Декарт жил в условиях церковного диктата, террора инквизиции, публиковался анонимно, сжигал рукописи в страхе, что его привлекут к ответственности за вольнодумство, как Галилея. Богословы накладывали проклятия на труды Декарта — и это вам не ванильные отповеди протоиерея Ткачева. В конце концов Декарта не только затравили, но и отравили. Такие были времена.

В сочинении «Рассуждение о методе, чтобы верно направлять свой разум и отыскивать истину в науках» (https://ikfia.ysn.ru/wp-content/uploads/2018/01/Dekart1953ru.pdf) Декарт одновременно постулирует четыре правила мышления и доказывает существование бога и бессмертие души.

Таковы правила:

«Первое – никогда не принимать за истинное ничего, что я не признал бы таковым с очевидностью, т. е. тщательно избегать поспешности и предубеждения и включать в свои суждения только то, что представляется моему уму столь ясно и отчетливо, что никоим образом не сможет дать повод к сомнению.

Второе – делить каждую из рассматриваемых мною трудностей на столько частей, сколько потребуется, чтобы лучше их разрешить.

Третье – располагать свои мысли в определенном порядке, начиная с предметов простейших и легкопознаваемых, и восходить мало-помалу, как по ступеням, до познания наиболее сложных, допуская существование порядка даже среди тех, которые в естественном ходе вещей не предшествуют друг другу.

И последнее – делать всюду перечни настолько полные и обзоры столь всеохватывающие, чтобы быть уверенным, что ничего не пропущено».

Позже кредо методологии Декарта выражено в пункте 75 «Первоначал философии» (1644 год):

«Для серьёзного философствования и разыскания истины всех познаваемых вещей прежде всего следует отбросить все предрассудки, или, иначе говоря, надо всячески избегать доверяться каким бы то ни было ранее принятым мнениям как истинным без предварительного нового их исследования. Далее, нам следует по порядку внимательно пересмотреть имеющиеся у нас понятия, и те из них — в отдельности и все вместе,— кои при таком пересмотре будут признаны ясными и отчётливыми, следует считать истинными… У нас есть понимание множества положений, имеющих характер вечных истин, таких, как „Ничто не возникает из ничего“ и т. д.; у нас есть также понятие некой телесной природы — протяжённой, делимой, подвижной и т. д.; есть у нас и понятие неких возникающих у нас ощущений — таких, как ощущение боли, цвета, вкуса и т. д., хотя пока мы и не знаем, по какой причине эти ощущения у нас таким образом возникают. Сопоставляя все это с тем, что мы ранее смутно предполагали, мы приобретём навык образования ясных и отчётливых понятий всех познаваемых вещей. В этих немногих положениях мне видятся главные основы человеческого познания».

И уточнение:

«Ясным восприятием я именую такое, которое с очевидностью раскрывается внимающему уму, подобно тому как мы говорим, что ясно видим предметы, кои достаточно заметны для нашего взора и воздействуют на наш глаз. Отчётливым же я называю то восприятие, кое, являясь ясным, настолько чётко отделено от всех других восприятий, что не содержит в себе решительно никакой примеси неясного».

Главным недостатком материала, с которым работал Декарт, была скудность научных достижений и результатов преобразовательной деятельности человечества. Поэтому ему приходилось опирать значительную часть своих суждений на понятие самоочевидности (ясность и отчётливость), не имея возможности сформулировать научный критерий истины.

Сколько раз Декарт нарушил свои же принципы и правила в доказательстве существования бога?

«Вследствие чего, размышляя о том, что, раз я сомневаюсь, значит, мое бытие не вполне совершенно, ибо я вполне ясно различал, что полное постижение – это нечто большее, чем сомнение, я стал искать, откуда я приобрел способность мыслить о чем-нибудь более совершенном, чем я сам, и понял со всей очевидностью, что это должно прийти от чего-либо по природе действительно более совершенного. Что касается мыслей о многих других вещах, находящихся вне меня, – о небе, Земле, свете, тепле и тысяче других, то я не так затруднялся ответить, откуда они явились.

Ибо, заметив, что в моих мыслях о них нет ничего, что ставило бы их выше меня, я мог думать, что если они истинны, то это зависит от моей природы, насколько она наделена некоторыми совершенствами; если же они ложны, то они у меня от бытия, т. е. они находятся во мне потому, что у меня чего-то недостает. Но это не может относиться к идее существа более совершенного, чем я: получить ее из ничего – вещь явно невозможная. Поскольку неприемлемо допускать, чтобы более совершенное было следствием менее совершенного, как и предполагать возникновение какой-либо вещи из ничего, то я не мог сам ее создать. Таким образом, оставалось допустить, что эта идея была вложена в меня тем, чья природа совершеннее моей и кто соединяет в себе все совершенства, доступные моему воображению, – одним словом, Богом».

Из своих правил мышления Декарт, например, выводит такое правило жизни:

«Повиноваться законам и обычаям моей страны, неотступно придерживаясь религии, в которой, по милости божией, я был воспитан с детства, и руководствуясь во всем остальном наиболее умеренными и чуждыми крайностей мнениями, сообща выработанными самыми благоразумными людьми, в кругу которых мне предстояло жить. Не придавая с этого времени никакой цены собственным мнениям, так как я собирался их все подвергнуть проверке, я был убежден, что лучше всего следовать мнениям наиболее благоразумных людей. Несмотря на то что благоразумные люди могут быть и среди персов, китайцев, так же как и между нами, мне казалось полезнее всего сообразоваться с поступками тех, среди которых я буду жить».

Любой вдумчивый читатель воскликнет: «Серьёзно?»

Совершенно очевидно, что перед нами лукавство, почти доходящее до троллинга. Разумеется, все современники Декарта прекрасно понимали эти реверансы, ужимки и ухищрения.

Гисберт Вуэцкий — вдохновитель, организатор гонений на Декарта и его последователей в Голландии и по совместительству ректор Утрехтского университета — обвинял француза в атеизме, в том, что его механицистская философия подрывает теологию, а доказательства Бога — театральный трюк, обман, цензурное прикрытие радикализма и пошлое повторение онтологического аргумента Кентерберийского. И в чём, как говорится, он был не прав?

Голландский кальвинистский теолог и профессор Лейденского университета Якоб Ревий обвинял Декарта в богохульстве. Французский католический епископ Пьер-Даниэль Юэ тоже считал Декарта атеистом, а его философию — прямо ведущей к атеизму. Английский священник Мерик Касабон обвинял Декарта в намеренном обмане читателей не только по поводу принципа сомнений, но и в доказательстве бога.

Разумеется, «была и другая Европа», то есть множество карьеристов и тупиц, которые на полном серьёзе изучали теологическую сторону писаний Декарта, сравнивали их с текстом Библии и так далее. Одним словом, профессиональные философы… Профессиональные философы же писали статью про Декарта в БСЭ. Писали про дуализм души и тела, доказательство бога и т. п.

Всё-таки, говоря о содержании философии Декарта, мы должны понимать, в каких условиях создавались его сочинения и какова была разрешающая способность теории. Не надо думать, что мы намного умнее Рене Декарта.

Иезуитская школа Ля Флеш в Анжу, основанная королём Франции Генрихом IV, плохо выполняла поставленные перед ней высокой властью задачи воспитания молодых дворян в духе схоластики. В частности, она не смогла выкорчевать из одного французского юноши ни любознательность, ни жажду творческого мышления. Вскоре из Ля Флеш выгнали иезуитов, превратив учреждение в кадетскую школу. Привилегированный колледж за 150 лет своего существования так ничем и не прославился. Тогда как её с виду послушный выпускник, впоследствии ветеран тридцатилетней войны и скиталец-путешественник, а затем и кабинетный мыслитель, Рене Декарт, сыграл выдающуюся роль в духовном становлении человеческой цивилизации.

Будучи гениальным мастером математики и естествознания, Декарт усвоил основные положения диалектики, потому что опирался в методе на достижения науки XVI и первой половины XVII веков. Декарт разработал глубоко обоснованную методологическую систему дедукции. Его генеральные сочинения «Рассуждение о методе, чтобы верно направлять свой разум и отыскивать истину в науках» и «Первоначала философии» являются попыткой вооружить мышление человека универсальным способом адекватного отражения действительности. И даже сегодня, после разработки, утверждения и апробации диаматики, эти сочинения представляют собой известный интерес, если читать их со знанием дела, не как профессиональные философы.

Самым знаменитым положением картезианства является его исходный пункт. Едва ли найдутся люди, которые не слышали выражения «Я мыслю, следовательно, существую». Однако зачастую остаётся непонятным, что это выражение является не выводом, а как раз напротив — аксиомой.

Первое правило логики Декарта гласит:

«Никогда не принимать за истинное ничего, что я не признал бы таковым с очевидностью, т. е. тщательно избегать поспешности и предубеждения и включать в свои суждения только то, что представляется моему уму столь ясно и отчетливо, что никоим образом не сможет дать повод к сомнению».

Этот принцип неизбежно приведёт мышление к выводу, что единственным пунктом, на который не может распространиться такое критическое сомнение — это существование самого этого сомнения. А поскольку сомнение есть акт мышления, значит и мышление существует, следовательно, существует и сам мыслящий субъект. Декарт так пишет:

«Я желал заняться исключительно разысканием истины, считал, что должен… отбросить как безусловно ложное все, в чем мог вообразить малейший повод к сомнению, и посмотреть, не останется ли после этого в моих воззрениях чего-либо уже вполне несомненного. Таким образом, поскольку чувства нас иногда обманывают, я счел нужным допустить, что нет ни одной вещи, которая была бы такова, какой она нам представляется; и поскольку есть люди, которые ошибаются даже в простейших вопросах геометрии и допускают в них паралогизмы, то я, считая и себя способным ошибаться не менее других, отбросил как ложные все доводы, которые прежде принимал за доказательства. Наконец, принимая во внимание, что любое представление, которое мы имеем в бодрствующем состоянии, может явиться нам и во сне, не будучи действительностью, я решился представить себе, что все когда-либо приходившее мне на ум не более истинно, чем видения моих снов. Но я тотчас обратил внимание на то, что в это самое время, когда я склонялся к мысли об иллюзорности всего на свете, было необходимо, чтобы я сам, таким образом рассуждающий, действительно существовал. И заметив, что истина „Я мыслю, следовательно, я существую“ столь тверда и верна, что самые сумасбродные предположения скептиков не могут ее поколебать, я заключил, что могу без опасений принять ее за первый принцип искомой мною философии».

И таким образом это становится достоверной опорой здания философии Декарта.

Маркс и Энгельс в раннем сочинении «Святое семейство, или Критика критической критики. Против Бруно Бауэра и компании» отдавали должное логическому принципу радикального сомнения, но исключительно как способу разрушения различных систем идеализма. К сожалению, сегодня этот принцип пользуется популярностью в левой среде и по интуитивному восприятию леваков как будто бы даже согласуется с марксизмом. Основоположники марксизма же изначально отводили ему заслуженное место в музее духовной истории:

«Человеком, теоретически подорвавшим всякое доверие к метафизике XVII века и ко всякой метафизике вообще, был Пьер Бейль. Его оружием был скептицизм, выкованный из волшебных формул самой метафизики. Он сам исходил на первых порах из картезианской метафизики. Подобно тому как Фейербаха борьба против спекулятивной теологии толкнула на борьбу против спекулятивной философии именно потому, что он увидел в спекуляции последнюю опору теологии и вынужден был заставить теологов вернуться обратно от мнимой науки к грубой, отталкивающей вере, точно так же религиозное сомнение привело Бейля к сомнению в метафизике, служившей опорой для этой веры. Он подверг поэтому критике всё историческое развитие метафизики. Он стал её историком, для того чтобы написать историю её смерти. Он опровергал главным образом Спинозу и Лейбница.

Пьер Бейль не только разрушил метафизику с помощью скептицизма, подготовив тем самым почву для усвоения материализма и философии здравого смысла во Франции. Он возвестил появление атеистического общества, которому вскоре суждено было начать существовать, посредством доказательства того, что возможно существование общества, состоящего из одних только атеистов, что атеист может быть почтенным человеком, что человека унижает не атеизм, а суеверие и идолопоклонство.

…Кроме отрицательного опровержения теологии и метафизики XVII века необходима была ещё положительная антиметафизическая система».

Философско-теоретическая обстановка, в которой творил Декарт, была такова, что главным в интеллектуальной деятельности тогда было разрушение теологии и всех её логических основ и выводов для расчистки пути свободного, то есть научного, мышления.

Суть скептицизма Декарта была, с одной стороны, в решении вопроса начала философии (и это главное!), с другой — в разрушении всего нагромождения официальной на тот момент философии от Аристотеля до Аквинского.

Многие же левые по факту воспринимают принцип радикального сомнения составной частью своего мировоззрения. И, в частности с его помощью, «ниспровергают» как авторитеты, например Сталина, так и комплексные научные достижения, например сталинскую историографию. Забывая, кроме всего прочего, что скептицизм приводит и к махизму:

«Скептицизмом называет Юм отказ от объяснения ощущений воздействием вещей, духа и т. п., отказ от сведения восприятий к внешнему миру, с одной стороны, к божеству или неизвестному духу, с другой», — пишет Ленин. И приводит тут же слова ученика Авенариуса Карстаньена: «Эмпириокритицизм есть скептицизм по преимуществу по отношению к содержанию понятий».

А также приводит и к политическим шатаниям и оппортунизму:

«Это есть путь ликвидаторства и перерождения, — говорит Сталин о потере социалистической перспективы в деле строительства страны, — ибо он ведет к ликвидации основ и целей Октябрьской революции, к перерождению пролетарского государства в государство буржуазно-демократическое.

Источником такого „умонастроения“, почвой его возникновения в партии является усиление буржуазного влияния на партию в условиях новой экономической политики, в условиях отчаянной борьбы капиталистических и социалистических элементов внутри нашего народного хозяйства. Капиталистические элементы ведут борьбу не только в области экономики. Они стараются перенести борьбу в область идеологии пролетариата, пытаясь заразить наименее устойчивые отряды партии неверием в дело социалистического строительства, скептическим отношением к социалистическим перспективам нашей строительной работы, причем нельзя сказать, чтобы их старания оставались абсолютно бесплодными.

<…>

Нельзя двигаться ни на шаг, не зная направления движения. Вопрос о перспективе есть важнейший вопрос нашей партии, привыкшей иметь перед собой ясную и определенную цель. Строим ли мы во имя социализма в расчете на победу социалистического строительства, или строим на авось, вслепую, для того, чтобы „в ожидании социалистической революции во всем мире“ унавозить почву для буржуазной демократии, — в этом теперь один из основных вопросов. Нельзя работать и строить по-настоящему, не имея ясного ответа на этот не менее ясный вопрос. Сотни и тысячи партийных работников, профессионалистов и кооператоров, хозяйственников и культурников, военных работников и комсомольцев обращаются к нам, спрашивают нас, спрашивают нашу партию: к чему вести дело, во имя чего строить? И горе тем руководителям, которые не сумеют или не захотят дать на этот вопрос ясный и определенный ответ, которые начнут вилять хвостом и станут посылать людей от Понтия к Пилату, топя в интеллигентском скептицизме социалистические перспективы нашего строительства».

Активное использование принципа радикального сомнения в политике является признаком социал-демократии:

«Что требуется для того, чтобы пролетарии на Западе победили? — спрашивает Сталин и тут же даёт ответ. — Прежде всего вера в свои силы, сознание того, что рабочий класс может обойтись без буржуазии, что рабочий класс способен не только разрушить старое, но и построить новое, построить социализм. Вся работа социал-демократии состоит в том, чтобы внушить рабочим скептицизм, неверие в свои силы, неверие в возможность добиться силой победы над буржуазией. Смысл всей нашей работы, всего нашего строительства состоит в том, что эта работа и это строительство убеждают рабочий класс капиталистических стран в способности рабочего класса обойтись без буржуазии и строить новое общество своими собственными силами».

Сталин часто добавляет принципу скептицизма яркие характеристики: «разлагающий» и «меньшевистский», потому что всякие сомнения всегда должны быть конструктивными, причём «конструктивность» является как раз ведущей стороной, а «сомнение» — скорее внешней констатацией факта критической направленности.

Декарт, безусловно, велик, но вовсе не своим радикальным сомнением.

К нам в газету обращаются возмущённые читатели и требуют немедленно прекратить вести изложение с позиции истинного знания, утверждая, что такой стиль только отталкивает образованного человека. Образованный капитализмом человек, по-видимому, приемлет в качестве автора только сомневающегося незнайку, привлекающего максимально возможное количество цитат всем известных мыслителей. По такой «методе» работают практически все буржуазные научные журналы, особенно в области обществознания и экономики.

Для удовлетворения таких читателей троцкисты специально учредили свой журнал, который так и называется: «Скепсис» — и открыто характеризует свою методологию как рационализм.

Троцкисты опровергают Сталина как раз с помощью радикального сомнения.

Существует ли в политике доверие? Если мы ставим вопрос о том, что коммунист обязан быть правдивым и не может обманывать свою партию и свой класс, значит, мы автоматически ставим вопрос о доверии к нему. Полное отрицание доверия в политике, отрицание доверия к вождям, абсолютизация принципа сомнения — провокация.

Доверие есть оборотная сторона авторитета.

Авторитет вождя представляет собой опыт значимых побед, который из-за сложности действительности и ограниченности условий и способов познания предстаёт в виде моральной гарантии разрешения имеющейся проблемы. Иными словами, авторитет — это уверенность в том, что вождь знает, как и что делать, потому что он более грамотен, опытен и силён нравственно.

Следует отметить, что, с одной стороны, доверчивость масс — это объективная реальность и начинать работу придётся именно на этой конкретно исторической основе, но, с другой стороны, успех коммунистического движения зависит от того, смогут ли коммунисты в нарастающем объёме переводить индивидуальное сознание в понятийное русло, тем самым уничтожая возможность реставрации отживших отношений. Более того, получить доверие трудящихся масс, упрочить в них веру в коммунизм будет тем легче, чем бескомпромисснее и компетентнее научное мышление в области обществоведения будет насаждаться в самой партии, чем больше научного монизма будет в выступлениях всех партийных пропагандистов. Таким образом вопрос о доверии, по крайней мере в партии, постепенно полностью сведётся к вопросу о подлинном товариществе.

Однако исторические условия были несколько иными, Сталин учил:

«Не может быть настоящей партии там, где нет веры в вождей.. Почему русские рабочие верили Ленину безгранично? Только ли потому, что политика у него была правильна? Нет, не только потому. Они верили ему еще потому, что они знали, что у Ленина слово не расходится с делом, что Ленин „не обманет“. Вот на чем строился, между прочим, авторитет Ленина. Вот каким методом воспитывал Ленин рабочих, вот как он внедрял в них веру в вождей».

Поэтому, между прочим, антикоммунисты, различные троцкисты, либералы, фашисты и другие враги марксизма мобилизуют все средства для своих атак на вождей прошлого и лидеров настоящего. В том числе прикрываясь фиговым листком «объективности» и «скептицизма».

Если внимательно присмотреться к современным атакам на сталинскую историографию, то посыл, который проповедуют нападающие, заключается в старом буржуазном приёмчике — никаким словам сталинской власти верить нельзя: «И — боже вас сохрани — не читайте советских газет».

Сталин утверждал что-либо, значит, непременно нужно найти какой-нибудь фактик, откопать где-нибудь какое-нибудь сведение, конечно, корявое, конечно, неподтверждённое, но найти и… «опровергнуть» Сталина. Или как минимум провозгласить многозначительное «обоснованное сомнение», прямо как принцип доказывания виновности в юриспруденции: все сомнения толкуются в пользу врагов Сталина.

Если официальная версия, озвученная Сталиным и его командой, такова, то нужно любыми махинациями составить картину событий, но точно не такую, как представляет эта версия. Если есть документ от имени сталинского Политбюро, выпущенный из-под рукава Яковлева, одобренный Ельциным, Путиным, ФСБ и Росархивом, но который при этом противоречит всей политической обстановке, марксизму, логике событий, честному имени Сталина, то значит этот документ — истинный, а Сталин лгал, лгал, лгал. Вот такой подход проповедуется на основе радикального сомнения.

Марксисты же, в отличие от Декарта, начинают свою философию с предельно общего понятия бытия и трёх его форм: пространства, времени и материи. Непоколебимой опорой мышления в таком случае служит вся диаматика как единственно возможный диалектический синтез знаний предельно доступного масштаба. Критерием истинности знаний с точки зрения диаматики служит вся общественно-историческая практика.

Применение диаматики к истории, к политике даёт соответствующую материалистическую картину, очередной уровень развития диаматики, называемый также историческим материализмом. Объективные диаматические законы движения общества по историческому пути позволяют выстраивать и соотносить цепочки исторических событий, взятые все вместе в непротиворечивую систему, которая отражает действительную, объективно существовавшую историческую картину.

Ясно, что декартовские принципы и выучка сомневающихся незнаек противоположна такому системному подходу и разрушает его.

Специфика работы с историческим материалом в процессе познания такова, что им не составляет труда спекулировать, как нарушая связи главного и подчинённого, основного и второстепенного, закономерного и случайного, причины и следствия, так и просто банально его фальсифицируя. Чем и пользуются троцкисты.

Касательно сталинской историографии, наиболее яркое выражение которой дано в «Кратком курсе истории ВКП(б)»: во-первых, она является научной, следовательно, представляет собой историческое изложение в соответствии с диаматикой, охватывая всё богатство реальной жизни в его главном; во-вторых, поэтому, все действительные исторические факты должны быть ею объяснены.

Опровергая какие-либо положения официальной истории сталинского периода, таким образом опровергая научность сталинской историографии в целом, никто никогда, в том числе троцкистствующие левые, не предлагает целостного изложения истории заместо. Потому что опровергатели совершенно не заинтересованы в действительном познании истории, но только в опрокидывании или даже оплёвывании исторического опыта коммунизма.

Да и такое непротиворечивое изложение просто невозможно. Поэтому у либералов Сталин — это нечто промежуточное от абсолютного зла, сатаны и психа-параноика, у троцкистов Сталин — это коллективная воля бюрократии, а у шапинистов Сталин — коммунист-лжец, коммунист-подлец, коммунист-интриган. То есть во всех версиях так или иначе выходит абсурд.

Скептицизм — враг марксизма.

Диаматика органически сочетает в себе критику всей ненаучной теории (прежде всего общества) и изложение научных истин.

Переработано и дополнено А. Рединым на основе статьи Шипицыной