Оглавление
Введение
История развития Китайской Народной Республики — страны первой фазы коммунистического общества — является не столько предметом научного интереса, сколько ареной ожесточённой идеологической классовой борьбы.
Подавляющее большинство исследований о Китае в строгом смысле слова не является научным, а служит инструментом политического и экономического давления либо пропаганды и лжи. В этом контексте экономика перестаёт быть лишь сферой производства и распределения — она превращается в оружие конкуренции и классовой борьбы.
Западная историография Китая глубоко ангажирована, так как находится на службе империализма и щедро оплачивается. Исследования, публикации и заключения западных экспертов подстраиваются под интересы грантодателей, правительственных структур и корпоративных элит. Даже, и особенно, крупные аналитические центры западных стран действуют не в логике решения аналитических или прогнозных задач, а в логике пропаганды и политического заказа.
Следовательно, западные оценки Китая нельзя считать экспертными, они в лучшем случае — элемент информационной войны. А по сути, дезинформация, оплёвывание Китая и запугивание своего обывателя и интеллигента.
Причины такого отношения к Китаю кроются не в синофобии и расизме. Синофобия и расизм лишь обслуживают заказ буржуазии, работают как приводные ремни ненависти в массы.
Причины таковы
Во-первых, Китай открыто демонстрирует альтернативную социально-экономическую модель социализма с китайской спецификой, что подрывает универсальность западной либеральной парадигмы. Иными словами, китайские коммунисты построили общество первой фазы коммунизма, которое более прогрессивно, чем самый развитый и зажиточный империализм. Это не просто напрягает правящий класс западного капиталистического мира, но может послужить революционизирующим моментом при должном внимании к китайскому опыту со стороны коммунистов западных стран.
Стало быть, Запад в лице прежде всего США борется с Китаем как с классовым коммунистическим врагом. Об этом, например, безо всякого стеснения говорил Помпео, говорит Трамп и его сподвижники.
Во-вторых, Китай стал мощным экономическим конкурентом, угрожающим доминированию западных корпораций на глобальных рынках. Экономическая конкуренция, таким образом, оборачивается в идеологическое и политическое противостояние.
Реальная цель правящего класса, прежде всего в США, заключается не в продвижении демократии или прав человека, а в сохранении собственного экономического господства. В этой логике сильные централизованные государства — такие как Китай и даже буржуазная Россия — рассматриваются в качестве противников. Поэтому стратегической задачей становится их ослабление, фрагментация и подчинение мировому финансовому капиталу.
Экономические реформы, информационные кампании и политическое давление есть элементы одной большой стратегии по ликвидации альтернативных центров силы.
Демократия, свобода слова и права человека используются преимущественно как риторическое прикрытие для продвижения интересов корпораций и финансовых магнатов. Западные государства, вопреки собственным декларациям, руководствуются не моральными принципами, а холодным расчётом прибыли.
Отсюда логически вытекает тезис о глобализации как форме экономического, политического, культурного и даже психологического империализма.
Современные методы экспансии могут отличаться от методов прошлых эпох, но их сущность остаётся прежней — борьба за мировое господство и доминирование наиболее могущественного отряда капиталистов (американских) под видом транснациональных элит.
Экономическая интеграция, международные институты и даже культурное влияние становятся инструментами укрепления власти глобальной олигархии, сидящей в нью-йорках и гуляющей на эпштейновых островах.
В последние годы американский фашизм, то есть диктат финансовой олигархии США, всё меньше обременяет себя демагогией и риторикой, перестаёт заботиться о хоть каком-то прикрытии своих истинных целей, действует прямо и грубо.
В условиях пропаганды, контрпропаганды, информационных войн, шума медиапространства, захламления интернета и продажности интеллигенции наука и журналистика не могут быть независимыми и объективными, закономерно превращаясь в инструменты влияния на массовое сознание (или даже его формирования).
Советская историография Китая после «великой полемики» захламлена ревизионизмом, причём вплоть до фальсификации фактов.
Вместе с тем следует отметить, что и китайская историография не должна рассматриваться как лежащая на поверхности готовая истина.
Во-первых, партия и правительство сознательно маскируют реальную структуру китайской экономики, её производительную силу, технологическую оснастку и мобилизационный потенциал. Запутанные схемы собственности, неясный статус корпораций, искажения статистики, использование стоимостных параметров создают иллюзию рыночной экономики западного образца. Пыль в глаза служит прежде всего сокрытию реальной роли партии.
Во-вторых, что отличает первую фазу коммунизма? Соревнование, соперничество, борьба старого и нового, капиталистического и коммунистического. Значит, происходит и идеологическая борьба внутри научного сообщества Китая, и даже внутри КПК, что явным образом препятствует нашему пониманию научной картины развития из массива опубликованных материалов. Вернее, руководство партии задаёт научную парадигму и методологию, но дальше она претерпевает идеологические искажения со стороны скрытых и не очень врагов коммунизма.
Партийная цензура в КПК, по крайней мере до новых реалий при Си Цзиньпине, работала по принципу «можно всё, кроме запрещённого». Си Цзиньпин ведёт идеологическую работу в сторону по-настоящему большевистского, научно-централистского принципа единомыслия, когда вся партия работает в русле теории вождя.
Короче говоря, использование официальных материалов требует осторожного, критического подхода.
Исследование развития Китая, в том числе экономического, должно также учитывать, что экономика является предметом стратегической игры великих держав. В этих условиях искажению подвергаются не только факты, но и принципы их интерпретации.
Подлинно научное понимание требует самостоятельного, методологически строгого подхода. Главное значение в этом контексте приобретает принципиальный вопрос о природе китайской экономики.
Формально Китай представляется как страна, активно использующая рыночные механизмы и частный сектор. Однако такая картина во многом сконструирована искусственно и преднамеренно запутана. Сложные схемы владения корпорациями, непрозрачная статистика и гибридный характер собственности создают при желании смотрящего иллюзию классического рыночного госкапитализма.
КПК, управляя государством и экономикой, по сути, вводит в заблуждение как западных аналитиков, так и капиталистов, формируя выгодный внешний и внутренний образ своей экономической модели. По крайней мере, так было до последнего времени, сейчас паразиты с Уолл-стрит начали прозревать.
Замысел сработал: «социалистический рынок» привлёк западный капитал, который использовался для ускоренного развития промышленности и получения технологий.
Важным элементом китайской стратегии является управление восприятием. Капиталисты всех стран долгое время недооценивали Китай, считая его уязвимым и готовым к постепенной либерализации и политической трансформации. Грубо говоря, капитал хотел сожрать Китай изнутри, разложив диктатуру рабочего класса рынком и рыночным поветрием.
Однако реальность оказалась иной: Китай не только не отказался от коммунизма, но и сумел использовать капитал в интересах собственного суверенитета и роста производительных сил.
В то время как другие государства легко поддавались западному влиянию извне, верили обещаниям о процветании и свободе, получая на деле деградацию экономики и превращение в сырьевой придаток, КНР и Вьетнам оказались иного склада. Примеры Восточной Европы, в том числе Украины, и постсоветского пространства служат иллюстрацией того, что «западная помощь» сопровождается ограблением и унижением.
Этот тезис необходимо принять как аксиому. Он доказан всей совокупностью сведений о Китае и не подлежит сомнению для адекватного исследователя.
Самостоятельный анализ может быть основан только на объективных закономерностях экономического развития и критическом отборе фактов. Такой подход предполагает отказ от слепой веры в источники и опору на фундаментальные принципы теории марксизма-ленинизма. Только так можно приблизиться к пониманию реальной сущности китайской модели общества.
В этом смысле Китай предстает не как череда славных побед или вереницы провалов, не как утопия или антиутопия, а как сложный, противоречивый исторический процесс коммунистической революции. Его развитие нельзя измерить процентами успехов и ошибок, как это, например, делается в формуле Дэн Сяопина по оценке Мао Цзэдуна (30/70). Истинный анализ требует выявления главных противоречий, определения стратегических направлений и оценки того, насколько политика КПК отвечает объективным потребностям общественного развития и становления коммунизма.
Очевидно, что в настоящий момент Китай представляет собой ключевой узел глобальной классовой борьбы — экономической, идеологической, политической. Китай — одна из самых крупных стран по территории и населению. Китай может заменить СССР, став локомотивом человечества к коммунизму.
1949-1958: Основание государства и первый план
Первое, что необходимо отметить: экономику нельзя рассматривать как автономную сферу. В случае же с Китайской революцией, экономика КНР всегда являлась отражением политической воли, идеологии и стратегического выбора руководства партии. Коммунизм тем и отличается от классовых обществ, что сознательность в нём доминирует. Китайская политика формировала китайскую экономику, а не наоборот.
Чтобы понять Китай, необходимо вернуться к 1949 году — моменту, который в китайском политическом сознании обозначает не просто смену власти, а восстановление национального достоинства и суверенитета. Победа Коммунистической партии в гражданской войне была освобождением страны от внешнего контроля, от зависимости, от западных держав и от влияния компрадорского капитала. Экономическая независимость здесь рассматривалась как неотъемлемая часть национального возрождения.
Этот момент российские левые часто не понимают и не учитывают. Китайская революция была не только революцией социальной, но также и национально-освободительным актом.
С 1949 года экономика Китая начала формироваться не как плохая копия западных рыночных систем, а как особая модель, встроенная в политический и идеологический каркас марксизма-ленинизма, прежде всего с учётом теоретических представлений и практических наработок Сталина. Сталин был безусловным вождём всех коммунистов мира, в том числе китайских.
Центральным элементом социальной конструкции Нового Китая стала закреплённая в конституционных принципах руководящая роль коммунистической партии. Политическая власть в КНР основана не на конкуренции капитала или элитных групп, а на идеологической легитимности и партийной дисциплине. В своей основе она большевистская.
Впрочем, китайская политическая система не скрывает своей диктаторской природы. Это диктатура партии, которая открыто заявляет о своём праве определять направление развития страны. В отличие от либеральных демократий, где власть формально распределена между институтами, но фактически подчинена экономическим интересам крупных корпораций и финансовых групп, в Китае государство прямо и открыто выступает в роли централизованного координатора всех ключевых процессов. Притом контролирует государство КПК. Это полностью соответствует ленинизму.
Для тех, кто слабо знаком с теорией государства на первой фазе коммунизма: государственное управление распространяется практически на все сферы жизни. В китайской системе государство контролирует промышленность и стратегические отрасли экономики, распоряжается землёй и природными ресурсами, определяет приоритеты в науке и образовании, влияет на культурную политику, регулирует работу средств массовой информации, управляет системой здравоохранения, демографической политикой и вопросами национальной безопасности. Естественно, что такой масштаб государственного регулирования делает экономику частью единого социально-политического механизма.
Китайская модель исходит из научного вывода, что рынок — это не высшая форма экономической организации, а хаотичный механизм, который нуждается в жёстком контроле и соперничестве с мощным госсектором. В западных странах демократия исторически формировалась на базе рыночной конкуренции и частного капитала, что сделало экономическую стихию фундаментом политической системы. Китай же пошёл по противоположному пути, стремясь подавить рыночную спонтанность, чтобы заменить её управляемым, целенаправленным развитием на основе социалистического сектора (тяжёлой промышленности, машиностроения, инфраструктуры и т.д.).
Это стремление к научной организации общества проявилось уже в ранний период существования КНР, когда формировались базовые принципы экономической политики и новой политической жизни.
Несмотря на расхожие заблуждения, взяв власть, КПК не стала слепо копировать советскую модель. Таких задач Сталин никогда и не ставил. Напротив, китайские руководители прокладывали собственный путь, адаптированный к национальным условиям, структуре общества и уровню развития страны.
Экономическая программа КПК в начальный период сочетала несколько направлений.
С одной стороны, проводилась радикальная аграрная реформа, направленная на уничтожение феодальных отношений и ликвидацию класса помещиков. Земля перераспределялась в пользу крестьян, что разрушало старые сословные и экономические структуры. Батраки и беднейшие слои деревни получали собственность, а крестьяне-середняки становились социальной опорой нового режима. Одновременно были юридически закреплены равные права женщин, что подрывало традиционные патриархальные нравы.
С другой стороны, экономическая политика включала национализацию капитала компрадорской буржуазии — той части предпринимательского класса, которая была связана с иностранными интересами и служила зарубежным силам. Это рассматривалось и как способ защиты национального суверенитета для устранения каналов внешнего влияния, и как шаг к первой фазе коммунизма.
При этом национальная буржуазия, ориентированная на внутреннее развитие страны, в первые годы власти КПК не подвергалась экспроприации: напротив, она получала определённую защиту и пространство для деятельности уже в логике общей государственной стратегии.
В буржуазной экономической литературе пишут о том, что «китайская модель изначально строилась как гибридная», соединяя элементы «социалистической мобилизации», «национального протекционизма» и «прагматического использования частного сектора». На самом деле это реализация принципов ленинского нэпа, актуальных в похожих исторических и социальных условиях.
Задача, которую ставил Мао Цзэдун, — ликвидация послевоенной разрухи и подготовка сил для проведения индустриализации страны. Фактически же первая пятилетка была её началом.
Ключевым аспектом раннего китайского пути стала поддержка оказанная Советским Союзом.
СССР оказал масштабную техническую, экономическую и кадровую помощь в процессе индустриализации Китая. При содействии советских специалистов в стране было построено 156 крупных промышленных предприятий (из которых 91 — гигантские), которые стали основой тяжёлой промышленности и стратегических отраслей. Помимо этого, десятки тысяч китайских инженеров, техников и управленцев прошли обучение в советских вузах и на предприятиях, получив необходимые знания для дальнейшего развития национальной промышленности.
Эта помощь сыграла ключевую роль в формировании индустриальной базы Китая.
В буржуазной экономической и политической литературе и публицистике помощь СССР Новому Китаю трактуется как признак зависимости. Разумеется, это не так и никакой зависимости КНР от СССР не было. Была только «зависимость» КПК от ВКП(б) по линии коммунизма: большевики были более опытными и знающими, Сталин был учителем Мао Цзэдуна.
Вожди КПК всегда подчёркивали, что ответственность за стратегические успехи и ошибки лежит на них самих, а не на Москве.
Руководство КПК рассматривало коммунизм не как догму, а как цель, достижение которой требует адаптации к национальным условиям.
У первой пятилетки 1953-1957 годов были следующие цели, отсортированные в порядке приоритета.
Первая: основной упор на тяжелую промышленность для задела базы будущей индустриализации. При помощи СССР, естественно.
Вторая: легкая промышленность, транспорт, сельское хозяйство и торговля.
Третья: развитие кадров, инженерное образование.
Четвёртая: кооперирование крестьян и ремесленников.
Пятая: снижение роли частника в торговле и промышленности.
Шестая: рост благосостояния народа и повышение культурного уровня.
Буржуазные правители обычно записывают себе задачи в обратном порядке, потому что толком не управляют экономической жизнью и скрывают от народа, что производство первично по отношению к потреблению.
Впечатляет масштаб и темп экономического роста в ранний период существования КНР. В 1950-е годы страна пережила стремительное восстановление разрушенного войнами хозяйства, быстрый рост промышленного производства и заметное развитие сельского хозяйства. По скорости и значимости эти процессы сопоставимы с индустриализацией СССР в период сталинских пятилеток, но пока не по масштабу, так как форсированная индустриализация была ещё впереди.
К концу первой пятилетки доля частного сектора в промышленности и доля частной торговли снизились почти вдвое, до 40% и 36% соответственно.
Крестьян в Китае было около полумиллиарда человек, между которыми после победы революции была безвозмездно распределена помещичья земля. Если бы не были начаты преобразования в сельском хозяйстве, то быстрая поляризация и процесс классового расслоения создали бы крупный и крайне враждебный класс сельской буржуазии (кулачества).
В этих непростых условиях КПК приняла взвешенное решение начать мягкую кооперацию крестьян низкими темпами. Предлагалось два варианта кооперации: простейший и полусоциалистический.
Простейший (группы взаимопомощи) представлял собой объединение крестьян в небольшие группы для совместного труда в периоды занятости, сохраняя право собственности на свою землю и при распределении урожая индивидуальным порядком.
Полусоциалистический был переходным с характерными чертами первичного обобществления. Земля, принадлежавшая крестьянам, объединялась в кооператив для единого управления, но право частной собственности на землю сохранялось, и она могла участвовать в распределении части дохода в качестве земельной доли. Основные средства производства, например тягловый скот, крупные сельскохозяйственные орудия, частично или полностью находились в коллективной собственности. Труд, естественно, осуществлялся коллективно и управлялся из единого центра. Распределение доходов осуществлялось по принципу сочетания земельной доли и трудовой доли, причем доля труда постепенно увеличивалась.
Создавались в Китае и колхозы, но вначале их было совсем немного. Однако постепенно за семь-восемь лет крестьянство удалось коллективизировать.
Можно сказать, что первая пятилетка ознаменовала собой переходный период, в котором формируются и обкатываются институты надстройки и подготавливаются материальные основания для трансформации базиса, то есть производственных отношений.
Эпоха Мао: часть I
Как говорилось ранее, в первые годы после образования Китайской Народной Республики руководство страны воспринимало СССР как свой ориентир и опору. Для китайских коммунистов сталинская модель коммунистического строительства выглядела не просто успешной и логически продолжавшей идеи Ленина, но и единственно правильной. Революция в Китае была частью более широкого исторического процесса — мировой коммунистической революции, центром которой выступал сталинский Советский Союз.
Таким образом, перипетии китайской революции тесно связаны с процессами в международном коммунистическом движении. Переломным моментом стал кризис, возникший после победы ревизиониста Хрущёва и в связи с пересмотром сталинского наследия в коммунизме. Вождь КПК и китайского народа Мао Цзэдун как ученик и последователь Сталина определял курс китайской революции не только сообразно пониманию, но и под давлением классовой борьбы внутри Китая и даже КПК, и вовне на два фронта: с империализмом и ревизионизмом. Сложность ситуации была чрезвычайной, не уступала сложности 1917-1941 годов в СССР.
По логике марксизма революционные государства неизбежно объединятся в Союз ССР. Страны ОВД с системой народных демократий находились на промежуточном этапе к интеграции в СССР. КНР также рассматривалась только на пути присоединения. Однако эта логика была разрушена в связи с курсом КПСС на пересмотр роли Сталина, его заслуг, наследия, планов и указаний. Критика сталинского периода стала не просто внутренним делом — она поставила под вопрос всю практическую и теоретическую основу коммунизма, на которую ориентировались все коммунисты мира. Для Китая, поскольку КПК во главе с Мао была самостоятельной партией, этот поворот оказался и болезненным, и ключевым.
Те же, компартии, которые молча приняли хрущёвину, коммунистическими по сути не являлись. Что в дальнейшем и показала история, как в связи с перерождением их руководства, включая руководство КПСС, так и с крахом их власти и коммунистических государств. Причём, чем ближе к Москве были страны, тем скоротечнее там произошла реставрация капитализма вслед за СССР.
Хрущёвская линия ревизионизма не сопровождалась какой-то продуманной теорией, стратегией, тактикой. Она состояла в сущности из двух составляющих.
1. Экономизма, который выражался прежде всего в децентрализации, популистском приоритете потребления через ставку на лёгкую промышленность и сельское хозяйство и, конечно же, хозрасчёте.
2. Антикоммунизма, который выражался прежде всего в так называемом культе личности и том, что буржуазные писаки назвали оттепелью.
Сталин был не только политическим лидером СССР, но и архитектором системы плановой индустриализации. Его экономическая стратегия позволила Советскому Союзу в короткий срок превратиться в мощную индустриальную сверхдержаву. В 1950-х годах доля СССР в мировом промышленном производстве была выше, чем сегодня у «фабрики мира» Китая.
Когда сталинская политика была подвергнута деструкции, возник естественный вопрос: если прежняя модель ошибочна, то какая модель должна её заменить? Ответа на этот вопрос фактически не прозвучало.
Сталин на протяжении десятилетий занимал ключевую позицию в партийной и государственной системе, и отделить его роль от роли самой партии было невозможно. Сталин был вождём, теоретиком, практиком и зодчим коммунизма.
И важно не скатываться в обывательские и буржуазные трактовки, видя в строительстве коммунизма только сталь, бетон, строения, сооружения, агрегаты, машины, то есть результаты производства. Сталин не просто определял куда и как расходовать ресурсы общественного труда, он был конструктором производственных отношений: индустриализация промышленности, урбанизация, коллективизация в деревне, ликвидация буржуазии как класса, рост образованности и культурности, стахановское движение, подвижничество, рационализаторство, повышение роли женщин, начало формирования коммунистического по содержанию искусства — это первичное в коммунистическом строительстве СССР. А электростанции, заводы, сталь, бетон, нефть — вся эта мощь — производные.
Хрущёвцы вместо стратегических задач индустриального развития выдвигали лозунги, рассчитанные на впечатлительных обывателей. Подобный поворот даже для буржуазного интеллигента выглядел не как развитие марксистской теории, а как её ревизия.
В разных странах появились политики, которые считали себя продолжателями сталинской линии. Среди них были руководитель Албании Энвер Ходжа, лидер Северной Кореи Ким Ир Сен и глава китайского государства Мао Цзэдун. Их объединяло убеждение, что разрыв с сталинской стратегией, теорией и практикой не только неверен, но и разрушает основы международного коммунистического движения, заложенных Лениным.
Ходжа первым открыто выступил с обвинениями в адрес Хрущёва. Мао Цзэдун поначалу пытался поддерживать диалог и переубедить руководство КПСС. Несколько лет продолжалась великая полемика, которая не принесла никаких результатов. Эта громкая полемика между двумя крупнейшими коммунистическими партиями мира довела противоречия до разрыва отношений между СССР и КНР. Этот конфликт имел не только идеологическое, но и политическое, экономическое значение. Советский Союз был главным источником технологической, кадровой и экономической помощи китайской индустриализации. Когда сотрудничество по инициативе Хрущёва прекратилось, Китай оказался зажатым меж двух огней.
Международное положение страны фактически носило все черты изоляции. Западные государства, прежде всего Соединённые Штаты, проводили жёсткую политику санкций в отношении Китая. США были введены ограничения на экспорт широкого круга товаров и технологий, более суровые, чем для СССР и стран ОВД. Таким образом, Китай оказался отрезанным как от западной экономики, так и от советского социалистического блока.
Поэтому когда говорят о том, что пойдя в начале 1980-х годов на сближение с США, Китай как будто бы предал коммунизм и вступил в союз с империализмом против СССР, нужно помнить, что два десятилетия до этого СССР душил Китай… вместе с США с двух сторон и вполне согласовано.
В конце 1950-х гг. перед китайским руководством возникла сложная задача: необходимо было продолжать экономическое и социальное развитие страны, продолжить модернизацию, не рассчитывая на внешнюю поддержку и не имея возможности ввоза товаров и технологий. В этих условиях была сформулирована стратегия опоры на собственные силы. Её смысл заключался в том, что страна должна использовать прежде всего внутренние ресурсы и мобилизационные возможности общества. А за счёт чего? За счёт прежде всего политической организации масс, компетентности руководства КПК и грамотного распоряжения ресурсами.
Нужно отметить, что к концу 1950-х годов у китайского руководства были все основания считать такой подход успешным. Ведь за сравнительно короткое время после окончания гражданской войны Китай сумел добиться заметного экономического подъёма и укрепления диктатуры рабочего класса. Особенно впечатляющими были изменения в сельском хозяйстве.
В конце 1940-х годов страна находилась в крайне тяжёлом положении. Сельское хозяйство страдало от низкой производительности и постоянных неурожаев. Однако уже через несколько лет ситуация заметно изменилась. Производство зерна выросло за семь лет почти в два раза, что означало увеличение продовольственной базы страны. В результате удалось покончить с хроническим голодом, который на протяжении столетий был спутником трудящихся.
Не менее впечатляющими были успехи в промышленности. В течение первой пятилетки темпы роста промышленного производства достигали примерно двадцати процентов в год. Для экономики, которая только начинала индустриализацию без капиталовложений со стороны, это были чрезвычайно высокие показатели. Более того, первая пятилетка была завершена раньше намеченного срока.
Ключевым достижением стало и развитие системы образования. Китайские университеты начали активно готовить специалистов для промышленности и науки. За относительно короткий период было подготовлено более ста тридцати тысяч инженеров и техников, что уже к началу 1960-х гг. было больше, чем в США. Политика Мао сформировала новую техническую интеллигенцию, способной управлять современным производством и вести разработки.
Совокупность успехов первой пятилетки создала ощущение пафоса и победы. Страна находилась на подъёме и была способна двигаться вперёд ускоренными темпами. Именно в такой атмосфере родилась идея революционного прорыва, который получил название «Большой скачок».
Большой скачок был не просто экономической программой, как это представляется в буржуазной литературе. Он отражал стремление китайского руководства создать новую модель общественной организации, которая позволила бы объединить производственные, социальные и административные функции так, чтобы это максимально приблизило коммунизм. Большой скачок родился в том числе как продукт великой полемики.
Эпоха Мао. Часть II
До «Большого скачка» стратегия КПК была понятна. Коммунизм — это единый исторический процесс, в котором разные страны проходят стадии перехода, ориентируясь на более развитый СССР. В этом смысле СССР воспринимался как образец, а сталинская модель индустриализации — как верный механизм модернизации, который нужно лишь адаптировать к местным условиям.
После антисталинского разворота КПСС логика международного коммунистического движения дала трещину. Если прежняя модель объявляется ошибочной, возникает вопрос: что считать правильным путём развития? Ответа на этот вопрос в политике КПСС не появилось. XXII съезд и третья программа КПСС не стали развитием марксистско-ленинской теории. Это создало идеологическую неопределённость.
Для Китая же это означало необходимость самостоятельной выработки пути к коммунизму. Возникает концепция опоры на собственные силы — не как лозунг, а как практическая необходимость.
Внутри Китая к этому времени уже существовал опыт быстрых экономических преобразований. После революции страна смогла значительно увеличить производство зерна и ликвидировать хронический голод. Промышленность развивалась высокими темпами, создавались основы индустриальной системы, формировалась инженерная, техническая и кадровая база. Казалось, что дальнейшее развитие возможно в виде скачка.
Мао выдвигает лозунг «Большого скачка». Его логика заключалась не просто в экономическом росте, а в попытке радикально изменить саму структуру общества, быстро миновать переходный период и сформировать общество первой фазы коммунизма за счёт мобилизационных, политических и экономических мероприятий.
Центральным элементом «Большого скачка» стали народные коммуны.
Коммуна представляла собой не просто хозяйственную единицу типа колхоза. Это была попытка объединить все стороны жизни в чём-то вроде прообраза Марксовой ассоциации тружеников — производство, управление, социальные функции, образование и даже элементы обороны — в единой систему. Производственные бригады внутри коммун занимались непосредственным трудом и распределением ресурсов. Почти всё сельское население страны оказалось включено в эту структуру. Коллективная организация труда и жизни должна была стать основой ускоренного перехода к новому общественному строю.
Первые результаты выглядели большим успехом. Как говорится, не читайте Яременко, почитайте для понимания «Очерки о Цилиине» (https://vk.ru/wall-52136985_40804). Промышленное производство росло быстрыми темпами, особенно в тяжёлой индустрии (за два года более чем в три раза!). В рамках мобилизационной модели экономика демонстрировала, действительно, резкий скачок. Это укрепляло уверенность в правильности выбранного курса.
Но уже на этом этапе возникли внутренние противоречия. Быстрое перераспределение ресурсов в пользу промышленности неизбежно влияло на сельское хозяйство. Экономическая система теряла оптимальное соотношение между секторами, необходимое для её сбалансированного развития.
Дополнительным фактором стали природные катастрофы. Засухи, наводнения и тайфуны конца 1950-х — начала 1960-х годов нанесли серьёзный удар по сельскому хозяйству Китая. В условиях, когда народные коммуны только налаживались, это привело к серьёзным трудностям с продовольствием.
В итоге в конце 1960 года, то есть через два года, Мао свернул «Большой скачок», планы пятилетки были скорректированы, были признаны ошибки в оценке возможностей экономики.
Таким образом, «Большой скачок» оказался одновременно попыткой ускорения развития и источником структурных дисбалансов. Его оценка не может быть сведена ни к успеху, ни к провалу в чистом виде. Это была радикальная политика, которая показала как успехи, так и неготовность китайского сельского пролетария к подобным, довольно высоким, социальным формам коллективистской организации.
На этом фоне особенно важно, что к концу этого периода Китай завершил один из ключевых процессов — полную коллективизацию сельского хозяйства и национализацию промышленности. Это означало формирование новой системы собственности и управления, которая стала основой дальнейшего развития страны. И именно эта база, а не отдельные краткосрочные показатели, определила дальнейшую траекторию развития Китая.
«Большой скачок» — не изолированный эпизод. Он быстро перешёл в более широкую политико-идеологическую динамику, которая определила весь последующий период вплоть до конца эпохи Мао Цзэдуна. Речь идёт о внутреннем конфликте внутри самой партии и о том, как КПК пыталась заново определить суть первой фазы коммунизма.
После первого года «Большого скачка» стало очевидно, что мобилизационная модель имеет пределы роста. Экономика, основанная на массовом энтузиазме и административном объединении хозяйственных единиц, столкнулась с необходимостью корректировки. Одновременно усилилось давление внешних факторов — от разрыва с СССР до международной изоляции и экономической блокады. Однако важно, что даже в этот сложный период не произошло отказа от самой цели коммунистического строительства. Произошла не смена строя и концепции. Китай продолжал двигаться в рамках общественной собственности, но менял механизмы управления, масштаб административных единиц, способы распределения. Это выражалось, например, в переходе от чрезмерно крупных коммун к более мелким производственным структурам, что должно было повысить эффективность и снизить напряжение в системе распределения.
Эта корректировка показывает способность к самокритике и гибкости. Но даже признавая ошибки, руководство страны не отказывалось от исходной цели коммунизма. Такой подход отличал китайский путь от более резких политических поворотов, где изменения часто означали отказ от коммунизма.
Параллельно с этим усиливался политический конфликт внутри КПК. Спор о темпах и методах строительства коммунизма перерастал в борьбу за интерпретацию марксистской теории, тактики и стратегии. Одни группы настаивали на более постепенной модели развития, другие — на ускорении революционного процесса. Этот конфликт не был чисто теоретическим: он напрямую определял распределение власти и контроль над экономической политикой.
Именно в этой логике следует понимать дальнейшую радикализацию, которая привела к «Культурной революции». Она стала не отдельным событием, а продолжением попытки решить те же фундаментальные вопросы: насколько быстро можно менять общество и какие формы организации считаются допустимыми в переходный период.
Изучая период Мао Цзэдуна, мы должны помнить несколько моментов.
Во-первых, Мао Цзэдун — это не китайский Ленин или Сталин, КПК — это не ВКП(б), а Китай — это не Россия. Очень часто подобная мысленная параллель только путает. Мао Цзэдун — его стиль, авторитет и место в системе партийного руководства были совсем не похожи ни на ленинские, ни на сталинские. Мао был скорее мудрецом, вдохновителем, чем управленцем, руководителем, рулевым. По своему авторитету он безусловно стоял над партией, общался напрямую с народом и был им обожаем. КПК была во много раз более рыхлой и демократичной организацией, чем ВКП(б), а китайское общество — крайне отсталым. Китайский пролетариат был гораздо менее образованным, а про крестьянство и говорить нечего.
Во-вторых, читая буржуазные и советские тексты про «ужасы» Культурной революции и Большого скачка мы должны держать в голове не только желание авторов опорочить политику Мао, но и то, что социальные потрясения того периода для китайского общества того образца не были никакими потрясениями. Китайцы всегда жили очень тяжёлой жизнью, страдая от произвола, голода, крайней нищеты, поэтому те факты и недочёты политики Мао, которые преподносят современным обывателям как ужасы, для той эпохи были лишь огрехами и мелкими недостатками. Иными словами, даже если принять за чистую монету всё, что написано о Китае 1960 — 1970-х годов, то всё равно китайцы жили лучше и с меньшими потрясениями, чем в 1950-е и, тем более, до революции.
В-третьих, Мао как стратег и революционер пытался решить беспрецедентную историческую задачу: предотвратить перерождение коммунистического государства и не допустить реставрации капитализма. И ему это удалось!
Для понимания позиции Мао необходимо принять главный страх. Наблюдая за процессами в КПСС после XX съезда он пришел к выводу, что СССР предал идеалы марксизма и переродился в «социал-империалистическое» государство, партийная номенклатура оторвалась от народа и фактически реставрировала капиталистические отношения под вывеской социализма. Мао считал, что после победы революции классовая борьба не заканчивается. Главная угроза социализму исходит не извне, а изнутри — от людей, идущих по капиталистическому пути, засевших в самом партийном аппарате. Культурная революция задумывалась как массовое революционное движение, способ заставить партийную бюрократию подчиняться народу, который, в свою очередь, слушался самого вождя.
Ключевые тезисы «Культурной революции» состояли в следующем.
Внутри самой КПК сформировался слой людей, идущих по капиталистическому пути: партфункционеры, бюрократы, такие как Лю Шаоци и Дэн Сяопин. Культурная революция объявлялась превентивной войной против этой внутренней угрозы. Классовая борьба продолжается на первой фазе коммунизма. Отсюда лозунг «Не забывайте о классовой борьбе» был главным императивом эпохи. Мао призвал молодежь (хунвэйбинов) и рабочих к пробуждению в них беспрецедентной массовой демократии, когда народ сам, снизу, очищает партию от предателей.
Движение было направлено на уничтожение «старых идей, старой культуры, старых обычаев и старых привычек». Это оправдывалось необходимостью создания абсолютно нового, чистого пролетарского сознания.
Если рассматривать итоги периода Мао в целом, становится очевидно, что Китай сумел сформировать устойчивую индустриальную и научно-техническую базу. Были созданы ключевые отрасли тяжёлой промышленности, обеспечена энергетическая и транспортная инфраструктура, заложены основы оборонной и аэрокосмической промышленности. Страна, которая в середине XX века была отсталой аграрной, к концу жизни Мао Цзэдуна уже обладала признаками сильной индустриальной страны, стала космической и ядерной державой.
Особое значение имело развитие человеческого капитала. Ликвидация массовой неграмотности и подготовка миллионов специалистов стали фундаментом для дальнейшего экономического роста. Даже при всех внутренних противоречиях система образования и кадровой подготовки обеспечила стране способность к технологическому усложнению.
Мао Цзэдун рассматривал развитие как процесс проб и ошибок (что верно только для стихийного развития). Он не воспринимал ошибки как окончательное поражение, а скорее как часть движения вперёд. В этом проявлялась логика постоянного эксперимента, где политические решения часто принимались в условиях ограниченной теоретической определённости.
Эта особенность объясняет как масштаб достижений, так и глубину кризисов. С одной стороны, именно такая модель позволила быстро мобилизовать ресурсы и провести индустриализацию и коллективизацию. С другой — она же создавала риск перегибов, когда политическая воля опережала экономическую устойчивость.
Если же смотреть на долгосрочный результат, то именно маоистский период создал фундамент, на котором позже возник китайский экономический рост конца XX века и начало XXI века. Индустриальная база, система управления, образовательный потенциал и инфраструктура — всё это было сформировано именно в этот период.
Поворот, связанный с реформами Дэн Сяопина, не означал отрицания этого наследия. Он означал изменение метода развития при сохранении уже созданной базы. Китайская модель после Мао стала более рыночной по форме, но не возникла на пустом месте — она опиралась на структуру, созданную в предыдущие десятилетия.
В этом смысле весь маоистский период можно рассматривать как этап форсированного формирования государственно-индустриального каркаса страны. Его противоречивость не отменяет его системной роли и сегодня.
Продолжение следует…
Прорывист 