Защита материализма в физике в рамках Великой пролетарской культурной революция подвергала критике эйнштанианство и другой идеализм в естественных науках.

Кампания критики теории относительности не была стихийным выступлением некомпетентных масс; она представляла собой тщательно спланированную интеллектуальную операцию, инициированную на высшем партийном уровне. Уже в 1970 году при Китайской академии наук было создано специализированное учреждение по критике теории относительности, которое начало выпускать периодический бюллетень «Обсуждение проблем теории относительности».

Философский фундамент этой критики опирался на ленинскую работу «Материализм и эмпириокритицизм». Главным обвинением, выдвинутым против Эйнштейна, было то, что его теория целиком построена на философских принципах махизма (эмпириокритицизма), которые были окончательно разоблачены еще в начале века. Критики утверждали, что эйнштейновский операционализм, в частности определение одновременности через процедуру синхронизации часов с помощью световых сигналов, низводит пространство и время до статуса субъективных ощущений или условных соглашений наблюдателя. В опубликованной в 1970 году статье «Критика релятивизма Эйнштейна», подготовленной Революционной критической писательской группой Фуданьского университета, прямо утверждалось, что принцип постоянства скорости света является не объективным законом природы, а «субъективной выдумкой» Эйнштейна, а его концепция относительности одновременности представляет собой не что иное, как релятивистскую теорию истины, стирающую грань между объективной реальностью и человеческим восприятием. С точки зрения диаматики, пространство и время суть объективные, абсолютные формы существования материи, не зависящие от того, наблюдает ли за ними кто-либо или нет. Любая попытка связать свойства пространства и времени с системой отсчета или движением наблюдателя является рецидивом субъективного идеализма.

Ярким примером вспыхнувшей полемики была деятельность математика Цинь Юаньсюня, который в 1973 году выпустил брошюру «Пространство и время», а в 1975 году опубликовал в журнале «Физика» статью «Теория пространственно-временной симметрии при условиях равномерной скорости». Цинь заявлял, что его теория позволяет понять истинную природу пространства и времени, отказавшись от «спорного эйнштейновского предположения о неизменности скорости света». Он пытался построить модель, которая допускала бы сверхсветовые явления, переменную скорость света и даже ненулевую массу покоя фотона, утверждая, что теория Эйнштейна является лишь частным приближением его собственной, более общей системы. В том же 1975 году в журнале «Физика» была развернута дискуссия, в которой теоретик из Института физики Китайской академии наук Чжу Чжуньюань опубликовал рецензию на работу Циня. Чжу, с одной стороны, подтвердил необходимость беспощадной критики реакционных философских идей Эйнштейна, но с другой стороны, подверг разгрому попытку Циня заменить одну математическую формализацию другой, указав на физическую неясность, логическую противоречивость и полный отрыв новой теории от реальных оптических и электромагнитных явлений.

Параллельно развивалась критика, направленная против самого понятия фундаментальных физических ограничений. В 1975 году в журнале «Физика» появилась статья Хуан Чжэнсиня «Критика эйнштейновской «теории предельной скорости света»». В основе этого выступления лежала классическая диалектико-материалистическая аксиома о бесконечности материи и ее движения. Хуан аргументировал, что утверждение о существовании абсолютного, непреодолимого предела скорости (скорости света) является метафизическим ограничением, искусственно навязанным природе. С точки зрения диаматики, развитие материи безгранично, и любая попытка установить окончательный, вечный предел есть признак идеализма и теологического мышления, свойственного буржуазной науке, которая боится признать безграничные возможности человеческого познания и преобразования природы.

В общем, в Культурной революции теория относительности была предана анафеме за разрушение основ пространства и времени. А квантовая механика, конкретнее ее копенгагенская интерпретация, была обвинена в еще более тяжком грехе: в отрицании объективной реальности материального мира. В то время как Эйнштейн критиковался за релятивизм, Нильс Бор и Вернер Гейзенберг были привлечены к марксистскому революционно-философскому трибуналу за агностицизм. Микромир, и без того являвшийся источником глубокого онтологического беспокойства для классического естествознания, превратился в новую арену, где фундаментальные аксиомы диаматики защищались от идеализма.

Ядром этой критики стало отношение копенгагенской школы к акту измерения. Копенгагенские физики утверждали, что на квантовом уровне невозможно отделить наблюдаемый объект от измерительного прибора, и что частица не обладает определенными свойствами до момента измерения. Для китайских марксистских критиков 1970-х годов это был не тонкий эпистемологический нюанс, а вопиющее объявление субъективного идеализма. В статьях, публиковавшихся в журнале «Физика» и выпускавшихся группами революционной критики Пекинского педагогического и Нанкинского университетов, утверждалось, что возведение акта наблюдения в ранг фундаментального физического фактора равносильно утверждению того, что сознание (или направленный им макроскопический прибор) диктует материи её состояние. Этот подход был назван «копенгагенским туманом» — агностической завесой, намеренно наброшенной на материальный мир, чтобы скрыть его истинную, объективную природу от глаз пролетариата.

Подвергался критике и принцип дополнительности Бора. Он постулирует, что объекты обладают взаимодополняющими свойствами (например, корпускулярным и волновым поведением), которые не могут быть наблюдаемы одновременно, но оба необходимы для полного описания. Идея взаимоисключающих, но сосуществующих свойств была вскрыта как антиматериалистическая и антидиалектическая, хотя по форме и напоминающая тождество и единство противоположностей. Её заклеймили как проявление реакционной философской концепции «объединения двух в одно». В идеологическом лексиконе Культурной революции «объединение двух в одно» было ересью классового примирения, прямо противоположной фундаментальному диалектическому закону председателя Мао «единое делится на два». Критики утверждали, что волна и частица — это не просто дополняющие друг друга аспекты, а антагонистические противоречия, которые должны бороться и в определенных условиях переходить друг в друга. Объявляя их мирно сосуществующими и взаимоисключающими, Бор, по мнению идеологов, проповедовал эклектику и софистику, тем самым предоставляя «научное» обоснование буржуазному классовому компромиссу и попыткам спасти загнивающую капиталистическую систему.

Кроме того, методологическая опора копенгагенской школы на позитивизм — ее строгий отказ обсуждать физическую реальность «за» результатами эксперимента и фокус исключительно на вероятностях наблюдаемых исходов — был приравнен к эмпириокритицизму. Критики, включая Шанхайскую писательскую группу по критике естественных наук, утверждали, что этот позитивизм является сознательным отступлением от материализма. Запрещая физикам задавать вопрос о том, что делает электрон, когда за ним не наблюдают, копенгагенская интерпретация, как считалось, ограничивала человеческое познание ощущениями и экспериментальными протоколами. Это, по их словам, было эпистемологическим тупиком загнивающей буржуазии, философии, которая утратила веру в безграничный прогресс человеческого познания и стремилась запереть науку в узких рамках сиюминутного, прагматического опыта.

Подвергался критике также идеализм в космологии и термодинамике. Прежде всего речь шла об идее конечности вселенной и её смерти.

Особое место занимала критика термодинамики, и в первую очередь — второго начала, из которого следовал концепт «тепловой смерти Вселенной». Еще Фридрих Энгельс в «Диалектике природы» указывал на реакционность этого вывода, но китайские критики 1970-х годов пошли гораздо дальше классиков. В 1975 году шанхайская группа по критике естественных наук, выступавшая под коллективным псевдонимом, опубликовала в журнале программную статью, в которой подвергла сомнению не только эсхатологические выводы, но и сами законы сохранения. Критики утверждали, что «тепловая смерть» является не чем иным, как проекцией пессимизма и упадочничества загнивающей буржуазии на языке физики. Капитализм, переживающий свой закат, неизбежно порождает науку, которая видит будущее лишь как медленное угасание и достижение мертвого равновесия.

Теория Большого взрыва была подвергнута уничтожающей критике как замаскированный креационизм. Идея о том, что вселенная имела начало во времени, то есть была сотворена из сингулярности, расценивалась как прямая уступка религии. Критики утверждали, что эта теория является продуктом научной беспомощности и метафизического ограничения. Экстраполяция локальных наблюдений, таких как закон Хаббла о красном смещении, на всю бесконечную Вселенную сравнивалась с попыткой слепого ощупать солнце и сделать выводы о всей звездной системе. Для материалиста вселенная не может иметь ни начала, ни конца; она была бесконечна в пространстве и вечна во времени, а любые попытки замкнуть ее в рамках конечной математической модели являются проявлениями классовой борьбы.

Не меньшей критике подверглась и стационарная модель вселенной с её идеалистической сутью: постулирование непрерывного рождения материи из ничего для поддержания постоянной плотности расширяющегося пространства. И здесь, и там усматривался один и тот же реакционный грех — нарушение фундаментального материалистического принципа о неуничтожимости и несотворимости материи. Обе космологические теории были объявлены двумя сторонами одной медали, порожденной кризисом западной науки, которая, утратив способность постичь подлинную диалектику бесконечного космоса, мечется между теологическим началом и метафизическим ничто. И в чём, как говорится, они были не правы?

Не избежали участи и новейшие на тот момент астрофизические концепции, в частности теория гравитационного коллапса и черных дыр. Теория черных дыр, описывающая ситуацию, когда гравитационное притяжение полностью подавляет все остальные силы, приводя к образованию сингулярности, где пространство и время теряют свой физический смысл, была объявлена грубым нарушением диалектики. Критики утверждали, что эта концепция ведет к отрицанию объективной реальности материи и, по сути, описывает конец света и абсолютный тупик. В публицистике того времени черные дыры прямо назывались «образцом буржуазной лженауки», которая своим акцентом на катастрофическом коллапсе и необратимом исчезновении материи лишь отражает страх империалистического мира перед неизбежным крахом собственной системы.

В марте 1978 года Дэн Сяопин провозгласил знаменитый тезис о том, что «наука и техника являются первичной производительной силой». Этот прагматичный лозунг, к сожалению, стал могильным камнем для кампании по критике идеализма в физике. В 1979 году в Китае был впервые опубликован полный трехтомный сборник «Избранных произведений Альберта Эйнштейна», подготовленный группой физиков во главе с Сюй Лянъином — ученым, который в годы Культурной революции тайно хранил рукописи и материалы, рискуя собственной свободой. Официальные «группы по критике относительности» при Академии наук были распущены.

Философия диалектического материализма претерпела радикальную трансформацию: вместо того чтобы служить дубиной для разгрома буржуазных теорий и идеализма, она была обязана доказать, что такие явления, как квантовая запутанность, на самом деле блестяще подтверждают ленинский тезис о всеобщей взаимосвязи и взаимозависимости явлений природы. Примерно так, как это делалось у нас.

Критика современной физики с позиций классического марксистско-ленинского материализма не исчезла бесследно; она маргинализировалась, уйдя из стен академических институтов в пространство любительской науки, интернет-форумов и околонаучной публицистики. Сегодня этот феномен в Китае известен под термином «минкэ» (сокращение от «народные ученые»), а его идеологический каркас точно воспроизводит аргументацию 1970-х годов, лишь с поправкой на современные открытия.

Современные критики, опирающиеся на наследие Энгельса, Ленина, Сталина и Мао, выдвигают ряд устойчивых претензий к фундаментальной физике, которые можно встретить в специализированных блогах, на платформах вроде Zhihu или в самостоятельно изданных брошюрах.

Во-первых, это непримиримая борьба с копенгагенской интерпретацией квантовой механики, которая по-прежнему клеймится как «субъективный идеализм» и «махизм». Адепты этого взгляда утверждают, что вероятность и неопределенность являются не свойствами микромира, а лишь свидетельством неполноты наших знаний, и что за квантовой дымкой скрываются жесткие, детерминированные, причинно-следственные связи, соответствующие диалектике. Они часто цитируют ленинское утверждение о том, что электрон так же неисчерпаем, как и атом, используя его как доказательство того, что отказ от классических траекторий есть капитуляция перед непознаваемым.

Во-вторых, сохраняется стойкое неприятие релятивистской концепции пространства-времени. В трудах современных «минкэ» регулярно возрождается идея светоносного эфира как материального субстрата, обеспечивающего абсолютную систему отсчета. Отказ от эфира и признание относительности одновременности расцениваются как предательство принципов объективного материализма, ведущее прямиком к солипсизму. Нередко можно встретить утверждения, что теория относительности была намеренно сфальсифицирована или раздута западным научным истеблишментом для создания мистического барьера, скрывающего истинную, механистическую простоту мироздания.

Наиболее ярким и резонансным примером стал скандал 2021 года, связанный с профессором Яньшаньского университета Ли Цзыфэном. Он выдвинул свой исследовательский проект на соискание провинциальной научно-технической премии. В аннотации проекта прямо заявлялось о намерении «придерживаться материалистического взгляда на пространство, время, качество и энергию, развивать ньютоновскую физику и использовать марксистскую философию для опровержения теории относительности Эйнштейна». Ли Цзыфэн аргументировал свою позицию тем, что теория относительности якобы противоречит диалектическому материализму, в то время как его собственная модель возвращает физику к здоровым абсолютным категориям. Хотя Китайская ассоциация науки и техники и академическое сообщество решительно отвергли эту заявку, заявив, что теория относительности многократно подтверждена экспериментально и не может быть опровергнута философскими декларациями, сам факт появления такой номинации от действующего университетского профессора продемонстрировал, что дух культурной революции все еще находит отклик в отдельных уголках научного сообщества.

А. Машин