Революционная работа юного Ким Ир Сена


Предисловие СП

Предлагаем вниманию главу из мемуаров Ким Ир Сена «В водовороте века» с несколькими поучительными историями. Публикуется для ознакомления широкого круга читателей с теоретическим и историко-биографическим наследием Ким Ир Сена.

Первая ситуация раскрывает как 18-летнему Ким Ир Сену удалось переубедить 49-летнего старейшину уникальной корейской коммуны в Китае. Старейшина, между прочим, был антикоммунистом, националистом и анархистом.

Вторая ситуация повествует о том, как 18-летний Ким Ир Сен воспользовался расположением китайского помещика, выиграв в его пользу земельный спор в суде.

Во второй половине главы рассказывается о том, как молодой Ким Ир Сен в целом строил работу и о его контакте с эмиссаром Коминтерна.


Одно время борцы за независимость Кореи, движимые идеей о строительстве «идеальной деревни», всячески старались сделать свою мечту явью.

Под «идеальной деревней» каждый подразумевал, может быть, такое село, такой мир, где нет ни эксплуатации, ни гнета, ни неравенства и где всем людям жилось бы счастливо и свободно. С незапамятных времен наша нация мечтала о таком утопическом мире.

Утверждения националистов о создании «идеальной деревни», можно сказать, отразили помыслы и стремления наших предков, которые желали, чтобы все и каждый жили зажиточно, дружно, в согласии и в мире.

Многие люди ратовали за строительство «идеальной деревни» и прилагали для этого немало усилий. Представителем таких мыслителей был Ан Чхан Хо. После опубликования договора об «аннексии Кореи Японией» сразу собрались в Циндао (Китай) Ан Чхан Хо, Ли Дон Хви, Син Чхэ Хо, Рю Дон Ер и другие и провели переговоры. На них Ан Чхан Хо выступил с предложением о создании «идеальной деревни». После серьезных дискуссий лидеры движения за независимость договорились скупить землю американской Тэдонской торгово-промышленной компании (уезд Мишань), освоить ее и создать там военное училище для подготовки кадров Армии независимости. Такая «идеальная деревня» стала бы, по их мнению, материальной, кадровой и финансовой базой для движения за независимость, которая позволила бы решить и финансовую и кадровую проблемы.

И после провала намеченного плана Ан Чхан Хо много лет мучительно старался накопить денежные средства на строительство «идеальной деревни» и найти ей подходящее место. В это дело он вложил всю свою душу и энергию. К этому побудила его идея о том, что движению за независимость нужна база, которая, по его мнению, материально подкрепляла бы «теорию о подготовке реальных сил».

Стремление создать такую «идеальную деревню» стало в то время, пожалуй, своего рода тенденцией в движении за независимость. Немало националистов старались сделать явью свою скромную мечту — освоить пустынную землю, создать там полеводческие хозяйства и военное училище и, таким образом, подготовить реальные силы.

На волнах такого течения и родилась деревня Ляохэ.

На эту землю первыми ступили националисты Южной Маньчжурии. Часть из них скиталась на западе и, наконец, бросила якорь у берега Ляохэ. Среди них были Сон Сок Дам, Пен Дэ У (Пен Чхан Гын), Ким Хэ Сан, Квак Сан Ха и Мун Сан Мок. Ратуя за так называемую «идеальную деревню» корейцев, они переселили на новое место более 300 дворов соотечественников. Здесь они, отгородив деревню барьером от внешнего мира, начали создавать свой своеобразный мир. Так на карте появилась деревня Уцзяцзы (село из пяти дворов — ред.), основателями которой стали выше упомянутые пять националистов.

В Вэньгуанской средней школе в Гирине было несколько учеников из Гуюйшу и Уцзяцзы. Они очень хвалили Уцзяцзы.

И вот я начал интересоваться этой деревней и решил преобразовать ее в революционную.

Из Восточной Маньчжурии я пошел в Уцзяцзы в октябре 1930 года. До этого я планировал созвать крупное собрание в Восточной Маньчжурии в связи с подготовкой к вооруженной борьбе. Но, судя по создавшейся ситуации, я считал Восточную Маньчжурию неподходящим для собрания местом и переменил его на Уцзяцзы. Я решил месяцами просидеть в Уцзяцзы и проводить подготовку к собранию и одновременно браться за воспитание жителей этой деревни в революционном духе. Пришел и вижу то, что слышал, — обычаи прекрасные, люди добрые.

В этой местности дует сильный ветер, и крышу черепицей не покрывали, а мазали глиной. Намажешь соленой глиной — дождь не протекает. У них и ограды тоже глинобитные, сложенные весьма аккуратно. Выкопанную глину месят, а затем бьют деревянными молотами. Когда она затвердевает, как камень, рубят ее по нужному размеру. А такую саманную стену не пробьет и пуля, как уверяют местные крестьяне.

Основатели деревни Уцзяцзы, имеющие среди жителей большое влияние, категорически запретили приток в деревню иного идеологического течения, чуждого их идеалам и концепциям.

Объединив силы крестьян, они превратили болото в заливные рисовые поля, воздвигли в деревне школу. Создали и массовые организации — Общество крестьянских друзей, Общество молодежи и Общество школьных друзей. Был создан сельский совет — самоуправляющаяся организация. 29 августа, в день оглашения Японией «аннексии с Кореей», сельчане собирались в деревне и пели «Песню о дне национального унижения». Ничего странного нет в том, что свою местность, куда почти еще не дотянулись щупальца японских войск, полицейских и реакционной военщины Китая, называют «небесным раем».

Большинство жителей Уцзяцзы составляли люди из провинций Пхеньан и Кенсан. Кенсанцы находились под влиянием группировки Эмэльпха, связанной с Молодежной федерацией Южной Маньчжурии, а пхеньанцы — главным образом, под влиянием фракции Чоньибу.

Учитывая, что я родом из провинции Пхеньан, часто в Уцзяцзы останавливался у кенсанцев, как в Калуне, иначе это бы насторожило и взбудоражило их нервы.

Раньше мы из Калуня направили в Уцзяцзы бойцов КРА [Корейской революционной армии] в качестве подпольщиков. Но они здесь не задали своего тона, им не удалось убедить в своем этих знатных лиц села — упрямых по характеру и имеющих прочную опору в деревне.

По совету товарищей я провел здесь всю зиму того года. Так надолго — не на одну, не на две недели, а на целые месяцы — работал я на одном этом месте. Столь важное значение придавали мы работе в Уцзяцзы.

Мы считали его последней твердыней националистических сил в Средней Маньчжурии. Если сумеем мы успешно вести свою работу в Уцзяцзы, то сможем превратить эту деревню в образец революционного воспитания сельских жителей и на этой основе держать под нашим влиянием все села Маньчжурии и северного приграничного района Кореи.

Главную силу революции мы видели в рабочих, крестьянах и трудовой интеллигенции. Особенно большие силы были направлены нами на повышение революционного сознания крестьян. Это объясняется тем, какое место занимают крестьяне в классовом составе населения нашей страны. Они составляли более 80 процентов населения страны. Та же самая картина была и в Цзяньдао. Здесь более 80 процентов населения составляли корейцы, а среди них около 90 процентов — крестьяне. Преследования военщины, жестокий грабеж со стороны помещиков и ростовщиков поставили крестьян в положение крайней нищеты и полного бесправия. Они смертельно мучились от эксплуатации посредством земельной ренты, а также от такой внеэкономической эксплуатации, какой подвергались в старые времена рабы и крепостные.

Ничем не отличалось и положение крестьян, проживавших в самой Корее. Это свидетельствовало о том, что именно крестьянские массы, вместе с рабочим классом, наиболее заинтересованы в революции и что в нашей революции крестьянство должно входить в ее главный отряд, как и рабочие.

Революционное воспитание сельских жителей было самой важной, первоочередной задачей в создании базы антияпонской вооруженной борьбы в массах.

Динамичная деятельность подпольщиков резко повысила энтузиазм молодежи, стремящейся следовать нашим помыслам. Это обескуражило влиятельных стариков Уцзяцзы. Они, размахивая длинными курительными трубками, с угрозой говорили молодым людям: нынче, мол, в головы молодетчины вбивается иное веяние, а мужики-то, протаскивающие социализм на равнину Ляохэ, не соберут своих костей. Иные старики беспокоились, говоря: знаешь, Цзяньдао погубила вот этакая компартия, грянет в Уцзяцзы этот сумасшедший вихрь — покоя не будет и у нас в деревне Ляохэ.

Второпях сделаешь свои шаги — и на голову тебе угодят длинные трубки этих влиятельных старичков.

И у молодежи зародилось колебание. Хотелось идти в ногу с маршем коммунизма, но боялась, как бы не косились на нее старики. А тут-то как раз упрямые молодые люди скрестили шпаги с этими авторитетами деревни.

На основе отчета подпольщиков я пришел к выводу, что предпосылкой успеха в революционном воспитании жителей Уцзяцзы является налаживание работы с этими авторитетными лицами села. Не изменив их мышление, было невозможно спасти Уцзяцзы от бредовой мечты об «идеальной деревне», да и нельзя было претворить в дела наш замысел о превращении Ляохэ в образцовое село Средней Маньчжурии. Теперь все дело было в том, чтобы повернуть тележку этих авторитетов на новую дорогу. А потом как поступать с остальными — это будет уже в наших руках.

Прошло уже три месяца, но наши подпольщики даже и не посмели сблизиться с этими стариками, а только потихонечку похаживали вокруг них. Такими вот неприступными были эти старые знаменитости деревни Уцзяцзы. Еще бы! У них ведь боевая слава в движении за независимость, эрудиция, да и теоретическая подкованность. Не наделенный умом и опытом даже не посмеешь и слова им сказать. Так группа этих стариков распоряжалась судьбой этой деревни.

Из-за кулис командует сельским советом и держит в своих руках все крупные и малые дела деревни именно старик. Имя ему — Пен Дэ У. Он как главный, обладающий реальной властью, дирижировал всеми влиятельными стариками. Прозвище его — «Пен-Троцкий». Так сельчане прозвали его за то, что от него часто слышали о Троцком.

Старик Пен, давно окунувшись в движение за независимость, всю свою жизнь колесил по Корее и Маньчжурии. Вначале он вел педагогическую работу, создав учебные заведения в своем родном краю Ханчхоне (провинция Южный Пхеньан), в Часоне и Даоцингоу (уезд Линьцзян). В военные действия он включился в 1918 году, когда служил в Армии независимости, базировавшейся в горах Маоэршань в Линьцзяне. В то время он часто приходил к нам в Линьцзян, чтобы повстречаться с моим отцом. Когда он не приходил сам, его связывал с моим отцом Кан Чжин Сок, мой дядя по линии матери.

За его плечами — заведующий отделом пропаганды группы «Тэхан тоннипдан», заместитель председателя Национальной армии независимости, начальник военно-юридического отдела и командир 1-го батальона Армии возрождения, заведующий отделом предпринимательства администрации Тхоньибу. Словом, он все бегал в хлопотах, чтобы поднять движение Армии независимости. С 1926 года старик ушел от воинских должностей и начал увлекаться строительством «идеальной деревни».

Одно время Пен, плывя на волнах коммунистического движения, часто бывал на советском Дальнем Востоке. У него был даже партийный билет в синей обложке, который он вроде бы получил, когда был причастен к Компартии Корё.

Не обработав старика Пен Дэ У, трудно было сдвинуть с места группу этих упрямцев и воспитать жителей деревни в революционном духе.

Ко мне пришел Пен Даль Хван, сын старика, ответственный за Общество крестьянских друзей. По-видимому, ему сказали, что я прибыл в Уцзяцзы. Он сказал:

— Нам надо скинуть с плеч этих националистов и сделать этакое «идеальное село» Уцзяцзы революционным. А вот тут-то нам и мешают мой отец и другие «знаменитости». Просто с ними ничего не можем сделать. Раз вы приехали, уважаемый Ким, теперь свергнем этих твердолобых, никудышных старичков.

Я, полный недоумения, спрашиваю его:

— Свергнем, говорите? А как это понять?

Ответ его был просто удивительным:

— Пускай старики ругают. Создадим отдельно свои организации, покушаем, как говорится, из другого котла, сделаем Уцзяцзы социалистической деревней. Вот чего мы хотим.

— Так делать нельзя. А то Уцзяцзы расколется надвое. Это не подходит к нашей линии.

— А что же и как нам надо делать? Все-таки мы не можем отдать Уцзяцзы в руки этих отсталых старичков.

— Сейчас все дело в том, чтобы они поддержали нас. Мне хотелось бы поработать с вашим отцом. Как вы думаете, председатель общества?

Он ответил, что даже если любой, кем бы он ни был, приблизится к нему, это ни к чему не приведет.

— К нам приезжали, — сказал он, — многие лица из администрации Кунминбу, из Шанхайского временного правительства и из комитета по восстановлению компартии, подчиненного фракции Эмэльпха. Каждый из них изо всех сил старался создать свою базу, на которую опирались бы они в будущем. Но все они, встреченные равнодушием отца, вернулись с пустыми руками. Простого человека он даже не принял. И искушенного главаря группы националистов обработал своими поучительными советами.

Я обращаюсь к Пен Даль Хвану:

— Ваш отец был близок с моим отцом, мы с вами тоже старые друзья. Значит, встреча с ним будет не хуже, чем с незнакомцами. Не так ли?

Слушая меня, Пен Даль Хван очень засмущался и добавил, что на него, такого ужасного упрямца, не воздействует даже личное знакомство. Десять лет назад Пен Даль Хван был у нас в Линьцзяне, тогда он принес письмо его отца к моему отцу.

Мои беседы с «Пеном-Троцким» шли несколько дней в его доме, где обычно собирались знатные люди деревни.

В первый день говорил в основном старик Пен Дэ У. Он гордо восседал в комнате, положив одну ногу на другую, и то и дело привычно ударял своей длинной трубкой о пол. Вид у него был важный и гордый. Он сказал, что рад встрече с сыном Ким Хен Чжика, но относился ко мне, как к малышу. В каждой фразе его звучал высокомерный тон наставника, так и выражался: «ты и твои коллеги». Старик был такой солидный, важный, суровый и теоретически подкованный, что с самого начала создало какую-то грозную, давящую атмосферу.

И поэтому, когда старик спросил меня о моем возрасте, я прибавил себе пять лет и ответил, что мне 23 года. Если бы ответил: 18 лет, то старик отнесся бы ко мне как к совсем маленькому. В те годы я выглядел, правда, старше своего возраста, и никто не сомневался, даже если скажу, что мне 23. Когда меня спрашивали о моем возрасте, я, где бы ни находился, отвечал: 23, а то и 24 года. Это помогало мне работать как с влиятельными лицами, так и с молодежью.

И тут я брал еще и своей выдержкой, — когда старик Пен говорил, нарушая логику мысли, противореча сам себе, я ни разу не перебил его, не давал отпора старому собеседнику, соблюдал все правила приличия и терпеливо выслушивал его до конца.

— На днях, — говорит старик, — вижу, вот эти «зеленые» людишки не понимают даже ни одного словечка из десяти сказанных другими, за то тут у них сыплются придирки: пахнет, мол, феодальным или чем-то другим. Но ты, Сон Чжу, парень не такой, с тобой беседовать интересно.

Однажды он пригласил меня к себе на ужин, сказав, что при жизни мой отец в Линьцзяне часто приглашал его к столу и что сегодня он накрыл мне этот стол в ответ, хотя и не очень обильный.

И тут в разгаре нашей беседы он неожиданно задал мне вопрос:

— Ну а теперь скажи, — это правда, что ты со своими сверстниками прилетели сюда рушить нашу «идеальную деревню»?

Пен Даль Хван не ошибся, сказав мне, что его отец пуще всего насторожен по отношению к коммунистам.

— Как же так можно? Мы обязаны вам помочь. Зачем же нам рушить такую «идеальную деревню», какую построили вы, почтенные старые люди, с таким огромнейшим трудом? Да у нас и силы такой нет, чтобы разрушить.

— М-да, теперь понятно. А у нас, говорю, эти молоденькие людишки Уцзяцзы, во главе с моим сынком Даль Хваном, день и ночь придирчиво судачат о нашей «идеальной деревне». Они только и думают, как бы скинуть старичков и водрузить над селом красный флаг. Ходят слухи, что молодежь нашей деревни движешь и направляешь ты, Сон Чжу. Теперь открывай душу и высказывай твою мысль о нашей «идеальной деревне». Недовольна этим и она, гиринская молодежь, как здешние сырые да зеленые?

— Я в «идеальной деревне» ничего плохого не вижу. Чего тут плохого? На чужбине скитались наши соотечественники и вот с желанием собраться в одном месте и жить дружно создали такое село, назвав его «идеальным». Просто замечательно и даже Удивительно, что на пустом болоте Ляохэ построили такое корейское село, каким я его вижу. Думаю, вам стоило большого труда создать такое село.

Очень довольный моим ответом, старик молча гладил свои усы под самым носом. И тон разговора его чуть изменился, — продолжал обращаться ко мне на «ты», но уже с мягким оттенком.

— Ничего не скажешь! Ты поймешь, что у нас в деревне нет ни полиции, ни тюрьмы, ни казны. Есть один сельский совет — орган самоуправляющийся. В нем корейцы сами решают все дела по-демократически. Такой идеальной деревни не найдешь больше нигде на свете.

Именно сейчас, подумалось мне, настал момент, когда можно пояснить ему нашу позицию, наш взгляд на «идеальную деревню».

— В своей деревне, я вижу, вы создали добрый орган самоуправления и на демократических началах помогаете корейцам в быту. Это, я бы сказал, деяние патриотическое. Но позвольте спросить: можно ли добиться независимости страны путем строительства вот таких деревень?

Старик вдруг замолчал, хотя до этой поры держал важную позу, положив ногу на ногу и ударяя о пол своей длинной трубкой. У него только черные брови двигались вкось, выдавая его волнение. А потом он вздохнул.

— Независимости-то не достичь. Ты задел именно за больное место. Собственно, «идеальную деревню» мы создали, а подмоги-то движению за независимость нет. Вот за что и переживаю. Куда лучше бы, если бы «идеальная деревня» дала стране независимость!

И я, не упуская шанса, аргументировал необоснованность создания «идеальной деревни». Лишенной Родины нации невозможно создать на чужбине такое село. Конечно, факт, что благодаря усилиям старых людей деревня Уцзяцзы стала лучше, чем другие корейские поселки, но нельзя считать, что тут осуществлены идеалы корейцев. Идеалы нашей нации в том, чтобы жить, не зная эксплуатации и гнета, на независимой Родине, где нет ни самураев, ни помещиков, ни капиталистов. Люди влезли в долги к помещику, можно ли тут сказать, что они живут идеально хорошо? Когда японцы придут в Маньчжурию, и в Уцзяцзы покоя не будет. Когда поглотят Маньчжурию японские империалисты — это скоро покажет время. Самураи не хотят, чтобы корейская нация жила идеально.

— Значит, ты хочешь, чтобы я бросил эту «идеальную деревню» и все другое?

Старик Пен с нетерпением ждал моего ответа. И я ответил:

— Мы не желаем, чтобы деревня, довольствуясь нынешним положением, жила безмятежно. Мы хотим преобразовать село в иное — революционное, борющееся за возрождение Родины.

— Значит, хочешь посеять в Уцзяцзы семена социализма? Этого нельзя! Мне этот социализм, фу, противен. Летом года Кими в Куаньдяне твой отец сказал, что нужно переориентироваться на коммунистическое движение. Тогда все мы были за его идею. Потом я следовал за этакой Компартией Корё. Скажу прямо: коммунисты эти, все без исключения, сумасшедшие. Чем они занимались? Только фракционной грызней. А потом как услышу одно это слово «коммунизм», сразу меня лихорадит.

Порылся в кармане, достал и показал мне этакий партбилет синего цвета, полученный в Компартии Корё.

— Сколько ни бегай в хлопотах, ведя революцию, но ты, Сон Чжу, имеешь ли такой же партбилет?

Сказав это, старик тихим взглядом посмотрел на меня. Я заглянул в раскрытый партбилет, схватил его и быстро сунул себе в карман. Растерянный от такой неожиданности, старик в недоумении не сказал ни слова и только безмолвно взглянул на меня.

— Это партбилет той самой Компартии Корё. Провалилась она от своего сектантства. Возьму и посмотрю…

Я думал, что старик попросит вернуть ему партбилет, но у него на уме другое. Он обратился ко мне с такими словами:

— Так, ты хочешь преобразить деревню Уцзяцзы в революционную. Если есть у тебя какая-то особая программа, то высказывай ее.

И я много часов рассказывал ему, как мы вели революционное воспитание жителей Цзяндуна, Синьаньтуня, Нэдосана, Калуня, Гуюйшу и других сел.

Старик с большим вниманием слушал меня. Помолчав, сказал:

— Слушаю тебя и твоих коллег, замечаю, — вы-то сталинцы. Этому я не возражаю. Но не говори только «Сталин», «Сталин». И в словах Троцкого есть кое-что достойное.

Потом он распространялся о теории Троцкого.

Но он, как мне казалось, не был противником марксизма-ленинизма.

Я понял, что в памяти у него глубоко запечатлелся Троцкий. Я, признаться, общался с множеством самозваных знатоков теории коммунизма, но впервые встретился с таким ярым покровителем Троцкого.

Мне это было довольно странно, и я спросил старика Пена:

— За что вы так чтите Троцкого?

— У меня-то, что греха таить, нет почтения к Троцкому. Так поступаю я, честное слово, потому, что нынче молодые люди необдуманно чтят людей большой страны и что это мне не нравится. Троцкий есть Троцкий, Сталин есть Сталин, а вот теперь молоденькие чуть что вытаскивают теоретические положения людей большой страны и твердят и о том и о сем. Но чего там такого серьезного?! О положениях Сталина, о словах Троцкого положено судить русским же! А корейцам-то надо жить с душою корейской, говорить о том, чтобы как лучше вести свою революцию, революцию в Корее. Не так ли?

Что и говорить, рассказ старика заслуживал внимания. Несколько дней беседовал я с «Пеном-Троцким» и понял, что он отнюдь не простой старик.

Вначале, собственно, нас взяло и сомнение: «Не троцкист ли он?» А потом мы поняли: старик не троцкист, просто ему, разочарованному грызней фракционеров, захотелось предупредить молодежь вот о чем: «Вам нельзя жить вслепую, чтя и то и другое. Почему вам твердить только о чужой стране — о России, о Сталине и о тому подобном? Обязательно ли в каждом деле следовать русским образцам?» Несомненно, вот в чем была суть идеи, о чем он хотел сказать нам. Иначе говоря, надо жить своим умом.

— Я не сунусь в дела молодежи. Меня не касается и дело моего сына. Так, чем занимается мой сын Даль Хван, — это его дело. Но я беспощаден к тому, что молодые люди, потеряв свою душу, щеголяют зазубриванием чужой теорийки.

Слушая старика, я был уверен в том, что правильна была наша позиция, ведь мы неизменно выступали против фракционности, низкопоклонства и догматизма. Я убедился в правоте наших взглядов, суть которых — верить в собственные силы и силами своего народа вести революционную борьбу.

В следующий день больше говорил я, чем старик Пен Дэ У.

Я подробно объяснял ему нашу линию, принятую на Калуньском совещании. Я рассказал ему о том, что нужно создать партию нового типа и новую армию, сформировать единый антияпонский национальный фронт с охватом различных слоев населения, независимо от различий в идеологиях, вероисповедании, от имущественного ценза, пола и возраста, вернуть потерянную Родину силой сопротивления 20 миллионов корейцев. Мои слова, казалось, произвели на него сильное впечатление. В частности, он целиком и полностью одобрял наш план образования единого антияпонского национального фронта.

У них обоих — у старика Пена и у его сына — не было жен. Хозяйствовала его дочь, но одно это не развеяло воцарившуюся в семье атмосферу скучности и одинокости.

Я старался найти подходящую подругу по сердцу Пен Даль Хвану. Мы не раз советовались с друзьями об этом и, наконец, нам удалось подобрать для будущей молодой четы девушку по фамилии Сим из деревни близ Уцзяцзы. Мои друзья устроили его свадьбу. Для меня, еще молодого парня, было просто неудобно быть сватом для человека старше меня, мне казалось, что тут я сунусь не в свое дело. Но после свадьбы сельчане так обрадовались этому как своему собственному делу и не жалели похвал в мой адрес: мол, сделано большое дело.

Этим делом мы снискали больше доверия влиятельных стариков деревни.

Однажды пришел ко мне Пен Даль Хван и рассказал, о чем думает его отец. По его словам, старик сказал своим друзьям: «Сейчас появился новый хозяин. За нас он берет на себя нашу „идеальную деревню“. Это Сон Чжу и его коллеги. Если ихнее дело социализм, то и мы спокойно воспримем его. Нельзя смотреть на Сон Чжу как на простого юношу. Мы стары, мы старье, сброшенное за борт временем, итак отдадим всю судьбу Уцзяцзы молодым людям и всеми силами поможем Сон Чжу и его коллегам». И другие старые знаменитости деревни с восхищением одобряли наши утверждения.

Выслушав такое, я опять пошел к старику Пену.

— Пожаловал к вам, — говорю ему, — чтобы вернуть вам билет Компартии Корё.

Старик, увы, даже и не взглянув на партбилет, отрезал:

— Мне не нужна такая дрянь.

Значит, вещь эта ему лишняя. Беда была в том, что я и не мог вернуть его старику и не мог бросить его. После этого та вещица несколько дней передавалась моим друзьям из рук в руки…

В следующем после освобождения Родины, 1946 году в Пхеньян приехал старик Пен Дэ У. На встрече с ним я напомнил ему о тех днях. Гость, погрузившись в глубокое раздумье, улыбнулся сухой улыбкой. Вспоминая о нашей встрече в Уцзяцзы, он сказал:

— Вот теперь я вижу, что вся Северная Корея стала буквально идеальным селом, идеальным небесным раем на земле, и мне нисколько не жаль, что умру сейчас.

Ему было тогда 67 лет. В том году он умер в уезде Итун провинции Гирин. Скорбную эту весть мне передали довольно позже. А Пен Даль Хван, сын старика, работал руководителем Крестьянского союза в Уцзяцзы. По «вине» того, что он под нашим руководством развернул антияпонскую борьбу, он с 1931 года несколько лет мучился в Синичжуской тюрьме.

Так создалась возможность превратить Уцзяцзы в революционное село.

После этого знаменитости села стали иными глазами смотреть на подпольщиков КРА, находившихся в селе. Приготовив особые блюда, они, как бы соревнуясь между собой, приглашали и угощали нас.

Проводя работу по воспитанию жителей Уцзяцзы в революционном духе, мы одновременно прилагали немало усилий для того, чтобы привлечь на нашу сторону и китайцев. Если нам не удастся привлечь к себе местных влиятельных лиц— китайцев, то уйдет у нас из-под ног почва в Средней Маньчжурии. Поэтому мы без колебания привлекли на свою сторону и использовали и китайских помещиков, когда на это открывалась возможность.

К тому времени недалеко от Уцзяцзы жил китайский помещик Чжао Цзяфэн. Однажды ему пришлось поссориться с помещиком другой местности из-за земли. И он решил возбудить дело против того помещика.

А тут Чжао Цзяфэна очень мучило то, что не знал, как ему составить исковое заявление. У него был сын, который окончил в городе среднюю школу, но и он не умел написать такой документ. Учиться-то он в средней школе учился, но, по-видимому, гонял лодыря и не усердствовал в учебе.

Чжао Цзяфэн обратился к Ким Хэ Сану, уцзяцзыскому врачу по народной медицине, с просьбой рекомендовать ему такого знатока, который мог бы написать ему исковое заявление. В какой-то день с такой просьбой пришел ко мне Ким Хэ Сан и спросил, смогу ли я написать такое заявление.

В те годы, когда мы вели подпольную революционную работу, в Китае в помощь простым жителям и учащимся издавались справочники, в которых были изложены способы писания писем, искового заявления и текста, читаемого при совершении жертвоприношения.

И я пошел за Ким Хэ Саном в помещичий дом. Чжао Цзяфэн накрыл для меня обильный стол и, угощая меня китайскими блюдами, много часов рассказывал, как ему пришлось возбудить дело из-за земельных угодий.

Написав такой документ на китайском языке, я сам вместе с жалобщиком пошел в уездный центр и там за кулисами помог ему победить в этом судебном разбирательстве. С этим исковым заявлением Чжао Цзяфэн дело свое наконец выиграл. А если бы проиграл, то потерял бы десятки гектаров земли.

После этого он всячески мне покровительствовал, говоря: «Совершенно не правы те, кто говорит, что господин Ким принадлежит к группе коммунистов. Он не коммунист, а очень добрый человек. Без его помощи я на суде проиграл бы».

И каждый праздник он приглашал меня к себе и угощал лакомыми блюдами.

Когда я бывал у Чжао Цзяфэна, я знакомился у него с местными влиятельными лицами Китая и прививал им антиимпериалистический дух.

С той поры в Уцзяцзы моя революционная деятельность стала легальной, легально работала и школа корейцев. Так и начали укрепляться устои нашей революционной борьбы в этой местности.

Перевоспитав влиятельных лиц деревни вот в таком духе, мы приступили к революционной перестройке массовых организаций.

Первым делом мы преобразовали Общество молодежи в организацию АСМ [Антиимпериалистический союз молодёжи]. Оно раньше было под влиянием национализма. После прихода группы КРА в Уцзяцзы активисты этого общества чуть прозрели, но пока не совсем избавились от пережитков национализма во всех направлениях. Прежде всего неясными были боевые задачи и цель общества. Было мало членов организации, да и не практиковались правильные методы работы. Никакой деятельности у них в сущности не было, оставалась одна вывеска. Только номинально называвшаяся эта организация почти не вела работы по сплочению масс молодежи. Район Уцзяцзы охватывал много поселений за 4 или 8, даже за 24 километра вокруг, но ни в одной деревне не имелось местной организации этого общества. И вполне естественно что молодежная организация не могла прижиться в массах, не могла привести в действие массы молодежи.

Некоторые наши товарищи предложили сразу же превратить это общество в организацию АСМ. Но многие юноши и девушки пока еще не освободились из-под влияния националистов и возлагали определенные надежды на Общество молодежи. Так что нельзя было без учета идейно-политической подготовленности молодежи необдуманно перестраивать старую организацию в новую.

Бойцы КРА вместе с руководителями Общества молодежи проводили во многих селениях идеологическую работу, направленную на создание организации АСМ. В ходе этого наша революционная линия стала доходить до сознания масс молодежи. И я каждый день беседовал с молодежью.

Пройдя такую подготовительную стадию, мы создали в классном помещении Самсонской школы Уцзяцзыскую организацию АСМ, которая имела свое звено в каждом селении. Председателем этой организации был избран Чвэ Иль Чхон, заведующим орготделом — Мун Чжо Ян.

После этого Общество крестьянских друзей перестроилось в Крестьянский союз, а Общество школьных друзей — в Детскую экспедицию, Уцзяцзыский филиал Южноманьчжурской федерации по просвещению женщин — в Общество женщин. В работе массовых организаций села начали происходить новые перемены.

Перестроенные организации широко принимали в свои ряды новых членов. Почти все жители, охваченные массовыми организациями, включились в политическую жизнь.

И сельский совет, этот административный орган местного самоуправления, мы перестроили в революционный комитет самоуправления.

Сельский совет был создан предтечами Уцзяцзы в первой половине 20-х годов. Совет занимался в основном хозяйственными делами и образованием. Он, установив постоянные связи с китайскими ведомствами, имел в Гунчжулине свою организацию — торговый пункт по продаже риса. Она оказывала помощь крестьянам в быту.

Жители Уцзяцзы нескрытно порицали работников сельского совета за необщительность в работе с массами и нечестность в хозяйственных делах.

Из бесед с крестьянами я узнал, что работники сельского совета неравномерно распределяют среди крестьян некоторые виды пищепродуктов и предметов первой необходимости, поступающие из Гунчжулинского торгового пункта, и в корыстных целях используют их не по назначению. Чтобы уточнить достоверность таких фактов, я направил одного товарища в Гунчжулин. Вернувшись, он сказал, что сельский совет прогнил насквозь. Доложил, что фактически его работники, злоупотребляя Деньгами, собранными от крестьян, набивают себе карманы.

Почти всеми делами сельского совета по своему усмотрению распоряжался один сельский староста. Пагубно сказывалось своеволие и полное игнорирование мнений масс. Простые не вмешивались в дела, и никто не мог узнать о тех или иных недостатках совета. В условиях, когда на революционных началах меняются и люди, и жизнь, и стиль работы, прежняя организационная структура сельского совета и устаревшие методы деятельности не позволили ему работать в соответствии с требованиями масс.

Мы созвали совещание с участием руководящих кадров сельского совета, старост всех селений и председателей организаций Крестьянского союза. На совещании подвели итоги деятельности сельского совета и перестроили его в комитет самоуправления.

И этот новый комитет прекрасно заработал по нашим планам в направлении ликвидации субъективизма и самоуправства и максимального проявления демократии в своей деятельности.

Мы уделяли большое внимание работе Гунчжулинского торгпункта по продаже риса, находящегося в ведении комитета. Чтобы продавать рис, крестьянам Уцзяцзы приходилось гонять тележки в запряжке лошадей или волов до Гунчжулина за 40 километров. При спаде цен на рис нужно хранить его в определенном месте, при подорожании цен продавать его более выгодно экономически. Но в то время в Гунчжулине хранить его было негде, и привезшим его крестьянам приходилось продавать его кому попало, не считаясь с ценами. Чтобы не было такого ущерба, хлеборобы Уцзяцзы создали осенью 1927 года в Гунчжулине свой торгпункт по продаже риса.

И мы в этот торгпункт направили людей с самой доброй и надежной репутацией из числа членов массовых организаций Уцзяцзы. Были посланы туда на помощь бойцы КРА, например, Ке Ен Чхун, Пак Гын Вон и Ким Вон У. Итак мы держали в своих руках этот торгпункт. Потом эта торговая точка не только выполняла функцию легального торгового органа, помогающего крестьянам в быту, но и осуществляла конспиративную задачу по обеспечению связей между революционными организациями и передаче нужных материалов КРА.

Таким образом мы перестроили сельский совет в комитет самоуправления и создали под его ведением легальное торговое учреждение, помогающее делу революции, такое, как Гунчжулинский торговый пункт по продаже риса. И это, можно сказать, являлось еще одним опытом нашей революционной борьбы, накопленным в начале 30-х годов.

Когда мы были в Уцзяцзы, подпольщики были направлены в различные районы Маньчжурии с целью умножения сети организаций и расширения поприща нашей деятельности. В то время несколько подпольщиков пошли и в Кайлу. Поработал здесь и Пак Гын Вон — член ССИ [Союза свержения империализма], выпускник училища «Хвасон ьисук».

В Кайлу жило много монголов. Местные жители далеко отстали от цивилизованного мира. Так, при заболевании они не умели лечить никакую болезнь и только молились святому духу. Поэтому наши товарищи каждый раз брали с собой лекарства и давали их больным. Эффект был заметным. После этого в Кайлу к корейцам стали относиться более добродушно.

Для повышения политических и деловых квалификаций руководителей организаций мы проводили семинары, в которых участвовали руководители и другие активисты всех организаций.

Каждым вечером я с Чха Гван Су и Ке Ен Чхуном поочередно по два-три часа выступали с лекциями, темы которых — самобытная революционная линия и тактико-стратегический курс Калуньского совещания, методы политической работы в массах, методы расширения и качественного укрепления организаций, методы воспитания членов организаций и руководства их жизнью в организациях.

И после семинарских занятий мы приглашали к себе руководителей местных организаций и знакомили их с различными методами работы по созданию организаций, подготовке актива, распределению поручений, подведению итогов выполнения заданий и ведению собраний и бесед.

Командный состав села Уцзяцзы уверенно шел в массы. Мы приложили много усилий и для просвещения и воспитания жителей Уцзяцзы.

Первоочередное внимание было уделено делу обучения.

Мы подобрали способную молодежь из бойцов КРА и членов подпольных организаций и направили ее на преподавание в Самсонскую школу. Мы помогали учителям самим перестроить содержание обучения на революционных началах. После того как мы начали вести работу учебного заведения, из учебной программы были удалены те старые предметы, которые насаждали идеи национализма и феодального конфуцианства, внедрены новые политические дисциплины. К тому времени в Самсонской школе отменили систему платного обучения. Расходы на содержание школы взял на себя комитет самоуправления. С зимы того года все дети Уцзяцзы, достигшие школьного возраста, учились в школе бесплатно.

Впоследствии мы в Программу Лиги возрождения Родины из десяти пунктов включили статью об обязательном бесплатном обучении, но на самом деле корейские коммунисты впервые запланировали и практически осуществили бесплатное образование именно в Гуюйшу, Калуне и Уцзяцзы. Чинменская школа в Калуне, Самгванская школа в Гуюйшу и Самсонская школа в Уцзяцзы — все они являются знаменательными учебными заведениями, в которых впервые осуществилось бесплатное обучение в истории образования нашей страны.

Мы позаботились и о вечерних школах для молодежи, людей среднего возраста и женщин, которые не получили школьного образования.

Такие школы я создал не только в главном, но и в окрестных поселках, приняв в них всех молодых людей.

Исходя из опыта выпуска «Большевика» в Калуне, мы издали в Уцзяцзы журнал «Ноньу» («Крестьянские друзья» — ред.), который сыграл роль печатного органа Крестьянского союза. В «Большевике» писалось так, что было немного трудновато для понимания, а на страницах «Ноньу» печатались статьи, легко доступные пониманию крестьян, стиль заметок был лаконичен и прост. «Ноньу», как и «Большевик», распространялся вплоть до Цзяньдао.

В то время мы через школьников широко распространяли среди сельских жителей революционные песни. Один раз разучили в школе песни «Красное знамя» и «Гимн революции» — и на следующий же день их запело все село.

В Уцзяцзы мы создали бригаду художественной самодеятельности. Коллектив самодеятельных артистов, руководимый Ке Ен Чхуном, работал активно, базируясь, главным образом, на Самсонской школе.

И я вплотную взялся за отработку либретто оперы «Цветочница», которое начал писать еще в Гирине. Репетиции оперы проводились уже тогда неоднократно в опытном порядке. Когда вышла из-под моего пера литературная основа, Ке Ен Чхун вместе с составом драматургического кружка Самсонской школы приступил к художественному изображению произведения.

Оперу мы поставили в большом зале Самсонской школы в день 13-й годовщины Октябрьской революции.

После освобождения страны эта опера надолго «зарылась в землю». В начале 70-х годов это произведение было выпущено в свет под руководством секретаря ЦК партии по организационным делам нашими писателями и деятелями искусства в совершенном виде в формах кинематографии, оперы и романа. Над этим он немало потрудился.

В обстановке полной поддержки жителей Уцзяцзы мы за короткий срок сумели превратить деревню Ляохэ в надежную базу КРА. Работу с крестьянами мы, конечно, проводили и раньше в окрестностях Гирина и под Чанчунем, но не так последовательно, как в Уцзяцзы, превращенном в революционное село.

На все, что было сделано нами в Уцзяцзы, удивленными глазами посмотрел и курьер Коминтерна Ким Гван Рер.

Мы, разработав самобытную революционную линию, прокладывали путь революции на самостоятельных началах, и Коминтерн стал обращать на нас свое пристальное внимание. В Восточном бюро Коминтерна, наверное, шло о нас много разговоров. «В Корее появились революционеры новой смены, в корне отличающиеся от прежних коммунистов, эти силы ни к какой группировке не принадлежат, они действуют самостоятельно без громкой шумихи, имеют надежную опору в массах. Что это за люди такие?» — с таким любопытством, пожалуй, Коминтерн и послал к нам своего курьера.

Из харбинского пункта связи Ким Гван Рер приехал к нам в Уцзяцзы. Он встретился с нашими товарищами, руководителями революционных организаций, а также с знатными деревни. После бесед со многими людьми курьер встретился и со мной. Он высказал много вдохновляющих слов насчет нашей работы. «Молодые коммунисты Кореи, — говорил он, — прокладывают самобытный путь в коммунистическом движении и национально-освободительной борьбе в колонии, накопили немало опыта». Курьер выразил активную поддержку нашей революционной линии и нашего курса. Он очень удивился нашей линии на сформирование единого антияпонского национального фронта.

— Сейчас в международном коммунистическом движении, — говорил он, — идут серьезные дискуссии насчет вопроса: как определить круг тех, кто поддерживает революцию и сочувствует ей, а вы, вижу, идете рука об руку с силами твердолобых националистов, с верующими и даже с имущими слоями населения. Как это понимать?

— Революцию, — отвечал я ему, — нельзя вести меньшинством коммунистов, одними силами рабочих, батраков и бедняков. На свержение японского империализма надо мобилизовать и все промежуточные силы. Не знаю, как в другой стране, но в Корее большинство национальной буржуазии и даже верующие выступают против внешних сил. Революции не хотят только незначительные силы: кучки помещиков, компрадорской буржуазии, прояпонских элементов и национальных предателей. Мы хотим мобилизовать всех людей, кроме них, на общенациональное сопротивление. Секрет достижения независимости Кореи силами самих корейцев состоит в том, чтобы завоевать на нашу сторону все антияпонские силы.

Выслушав мое объяснение, курьер сказал:

— Вы не ограничиваетесь классикой и все дела решаете творчески и самобытно. Это мне больше всего нравится.

Потом он предложил мне учиться в Москве:

— Вы человек перспективный. Важна, конечно, практика, но надо учиться.

Ким Гван Рер раскрыл перед мной чемодан, где были костюм, сорочка, галстук и ботинки. Потом продолжал:

— Коминтерн возлагает большие надежды на вас и это вам рекомендует. Вам лучше бы на это согласиться.

В Коминтерне ему, наверное, приказали уговорить меня и направить в Москву. Я ему ответил:

— Большое спасибо вам за внимание. Но я пойду в Восточную Маньчжурию в народ. Если я буду кушать в Советском Союзе хлеб, то, может быть, стану пророссийским. Но таким быть не хочу. И без того у меня в сердце больно, что в Корее так много фракций — Эмэльпха, Хваёпха, Сеульпха и т. д. Нельзя же мне следовать по стопам таких людей. А марксизму-ленинизму буду учиться по книгам…

Было время, когда Чха Гван Су, Пак Со Сим и другие мои товарищи тоже предлагали мне поехать учиться в Москву. Они уже в Толоцзы подготовили все предметы первой необходимости для будущей моей учебы за рубежом.

В последней декаде декабря того года в Уцзяцзы я созвал совещание командного состава КРА и руководителей революционных организаций. Цель нашего совещания состояла в том, чтобы обобщить уроки и опыт борьбы за претворение в жизнь курса Калуньского совещания и еще более расширять и развивать революционное движение на высоте требований сложившейся ситуации.

Япония, размахивая железной палицей милитаризма, мобилизовала все свои государственные силы на форсирование подготовки к агрессивной войне для захвата новой колонии и расширения своей территории. Все преграды с этого пути она беспощадно сметала.

Мы собирались, прежде чем Япония напала на Маньчжурию, занять свои позиции в Восточной Маньчжурии и быть начеку на случай агрессии. Чтобы выйти в Восточную Маньчжурию, нужно было подвести итоги деятельности в Средней Маньчжурии и принять необходимые меры для подготовки к вооруженной борьбе. С такой целью было созвано Уцзяцзыское совещание.

В нем приняли участие весь актив КРА и все руководители революционных организаций из Цзяньдао, из районов Онсона и Чонсона приехали Чхэ Су Хан и многие другие руководители революционных организаций, несмотря на 30-градусный трескучий мороз. До этого они даже не знали в лицо друг друга. На совещании многие молодые революционеры познакомились друг с другом, обменялись теплыми чувствами и серьезно обсуждали вопросы о будущем корейской революции.

Фокусом обсуждаемых проблем на совещании была заметная активизация деятельности в Восточной Маньчжурии. Мы твердо решили перенести основную арену своей борьбы в Восточную Маньчжурию. Эта проблема не терпела дальнейшего отлагательства и в свете новой революционной ситуации. Вот почему я, хотя и находился в Уцзяцзы, никогда не забывал о Восточной Маньчжурии, с нетерпением ждал того дня, когда я отправлюсь туда.

На совещании я выдвинул и другие задачи: ускорить подготовку к антияпонской вооруженной борьбе, укрепить солидарность с международными революционными силами.

Весь процесс совещания ярко продемонстрировал нашу решимость перейти от молодежно-ученического движения и подпольного движения в деревнях к стадии вооруженной борьбы и нанести врагу решительный удар. Если Калуньское совещание сконцентрированно обобщило волю корейской нации оружием победить японский империализм и добиться возрождения Родины, то совещание в Уцзяцзы, еще раз подтвердив эту волю, осветило прямой путь к битве великой антияпонской войны.

Образно говоря, на полосе от Калуньского совещания до весеннего Минюегоуского, Сунцзянского и зимнего Минюегоуского совещаний 1931 года Уцзяцзыское совещание навело мост к решающей битве с империалистами Японии, на которую шли мы, молодые коммунисты.

В 30-е годы наше молодежно-ученическое движение, наконец, вступило в стадию вооруженной борьбы. При этом Уцзяцзы, можно сказать, сыграл роль трамплина.

Когда я уходил из Уцзяцзы, Мун Чжо Я, со слезами провожал меня целый десяток ли.

Революционная работа юного Ким Ир Сена: Один комментарий

  1. Фильм по вышеобозначенной опере Ким Ир Сена https://www.youtube.com/watch?v=2OdhTEuobSs

Комментировать

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Google photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

Connecting to %s

search previous next tag category expand menu location phone mail time cart zoom edit close